— Почему же ты меня никогда не слушаешь? Если бы вместо того, чтобы нервничать, ты обо всем посоветовалась со мной… Ну конечно же! Можно ли себе представить, чтобы в таком виде, как сейчас, ты еще куда-то ехала?

Он отбросил ногой ботинки, которые г-жа Рассанфосс собиралась надеть как раз в ту минуту, когда с ней случился припадок, и, не глядя на нее, очень внушительным голосом и с видом человека, который неуклонно следует своей воле, сказал:

— Ну так слушай! Я все обдумал: лучше, если я поеду туда сам. Гислена ничего не понимает в хозяйстве. Может быть, я сумею ей что-нибудь посоветовать.

— Ах, какой ты добрый! Как я тебе благодарна за эту жертву! — воскликнула Аделаида.

Она так обрадовалась, что забыла о своем припадке, и схватила его за руки.

— Пожалуйста, не благодари меня. Ты же знаешь: если я что-нибудь решил, я всегда это делаю.

— Это правда, ты умеешь настоять на своем, — ответила она, улыбаясь и пряча под этим напускным смирением тайную гордость от сознания того, что сильнее-то в действительности она.

Поезд уходил около двенадцати часов дня. Жан-Элуа простился с женой. Но она добрела до лестничной площадки и, перегнувшись через перила, продолжала напутствовать его советами:

— Прошу тебя, будь с ней поласковее. Помни, что я отсюда услышу все, о чем вы будете говорить.

XIV

Сойдя с поезда в Мезьсре, Рассанфосс нанял экипаж и через час въезжал уже в широкую Каштановую аллею. Последний раз в Распелоте он был за неделю до свадьбы Гислены: он хотел тогда сам посмотреть, как идут работы по переделке замка. Этот дом с высокими коническими крышами, с резными украшениями из белого камня на фоне розоватого кирпича, с двумя крылами, выходившими на широкие терассы с балюстрадами, — все, что осталось от промотанного состояния, — был куплен им, вместе с обстановкой, за полцены у маркиза Ландероля, при посредничестве Акара-старшего, от внимания которого не ускользал ни один случай разорения, причем маркизу сразу же был вручен задаток в размере ста пятидесяти тысяч франков. Этот кокетливый замок Распелот получил свое название от фамилии финансиста, который построил его среди садов, изобилующих прудами, со множеством аллей и боскетов. Жан-Элуа кинул туда целое полчище маляров и обойщиков. Он заменил поблекшие штофные занавеси, заказал новую мебель для спален, реставрировал огромные, обитые камчатною тканью кресла, приказал очистить украшавшие столовую зеркала, запачканные жиром и лаком, переделал кухню, где при Ландероле еще были в ходу старинные таганы для варки мяса.

Приехав туда, Гислена нашла весь дом отделанным заново. На конюшне стояла пара лошадей, в каретнике — шарабан и ландо. Ее ожидали специально для нее нанятые слуги: кучер, две горничные. Из Ампуаньи был прислан садовник, который потом остался жить в замке. Вместе со своими тремя помощниками он сразу принялся приводить в порядок запущенные сады.

Жан-Элуа шел по аллее под мелким дождем, начавшимся еще в середине дня. Аллея эта вела на покатую лужайку, по обе стороны которой тянулась балюстрада, постепенно поднимавшаяся к нижней террасе замка. Проезжая дорога была ниже. Экипажи останавливались под навесом, устроенным между крылами дома. И вот, когда Жан-Элуа, хмурый и раздраженный, проходил мимо последних каштанов, его вдруг поразило барское великолепие замка — эти металлические флюгера на коньках крыш, эти лавровые и померанцевые деревья в кадках, расставленных рядами вдоль террас, симметричные сочетания фасада, окруженного густо разросшимися кедрами и платанами. Мысль о преимуществах богатства, о которых так убедительно говорила эта пышность парка и замка, льстила его самолюбию крупного буржуа, завладевшего достоянием феодалов. Настроение его стало лучше: он почувствовал, как по телу разливается приятная теплота. В конце концов он зажмет в кулак всех этих дворян, продающих с торгов родовые усадьбы, он раздавит их, как назревшие гнойники. Да, это была война между капиталом и старинными привилегиями былых владык, реванш третьего сословия, одерживавшего теперь победу над знатью. Роли переменились. Несгораемые шкафы стали стенобитными орудиями, которые без труда пробивали каменные твердыни, а сиятельные владельцы башен, потеряв свою власть, обнищали и превратились в подонки общества.

По мере того как он приближался к дому, мысли его принимали новое направление.

«Рассанфоссы растят своих незаконных детей в тех самых замках, где маркизы производили на свет наследников древнего рода, — думал он в приливе гордости, которая распространялась даже на проступок Гислены. — И больше того: самая высшая знать признает наших незаконнорожденных». Его банкирская спесь, тешась всей этой роскошью, играла теперь победный марш. Окруженный свитою самодовольных мыслей, он чувствовал себя здесь господином, полновластным хозяином всего и надменно окидывал глазами высокие башни замка, под сводами которого он позволил одному из Лавандомов разделить ложе с его дочерью.