— Гислена! Я совсем не это хотела тебе сказать. Гислена, ты плохо меня поняла. Клянусь тебе, что я ни в чем тебя не виню. Во всем этом виновата я сама, больше, чем ты. Да, виновата в этом я, твоя мать, которая недостаточно тебя любила. Ведь если бы я тебя больше любила, я бы спасла тебя от тебя самой. Милая моя Гислена, умоляю тебя, теперь, когда ты уходишь из нашего дома, не уноси в своем сердце гнева… Если бы ты только знала, сколько нам пришлось выстрадать! Я тоже несу свой крест, как и ты, Гислена! Хочешь, я попрошу у тебя прощения?

Смирение матери в конце концов тронуло это окаменевшее сердце, расшевелить которое не могли ни гнев, ни упреки. Гислена подняла валявшийся на ковре крохотный локон. Совсем еще маленькой, она срезала его у себя, чтобы сделать прическу кукле, той самой, которую умоляющий жест г-жи Рассанфосс спас сейчас от огня.

— Ну что же, — с грустью сказала она, — будем исполнять наш долг, и ты и я. Вот возьми себе еще и это в память тех дней, когда, когда…

Она не могла договорить. Горло ее сдавили рыдания, вызванные нахлынувшими воспоминаниями о детстве, об этой светлой поре ничем не запятнанных чувств и помыслов. Побежденная, испившая всю горечь поруганной любви, приведшей ее на эту Голгофу, она кинулась к матери, и г-жа Рассанфосс, разняв скрещенные на груди руки, раскрыла дочери свои объятия. Совсем обессилев, Гислена упала ей на грудь и могла произнести только одно слово: «Мамочка!». И в слове этом растаял весь лед неприязни, расплавилась старинная гордыня, холодившая кровь Рассанфоссов. Пышные черные волосы Гислены разметались.

— Мама! — повторяла она, вся дрожа, припав к ее груди и уткнувшись головой в ее корсаж — поза, в которой она любила засыпать ребенком. — Мама!

Обе они немного успокоились, задышали ровнее, их горячие губы, словно расплавленный воск, слились в одном долгом поцелуе.

Но Гислена все-таки оставалась верна своей гордой натуре — она не стала просить прощения за проступок, который она теперь искупала, — не сделала того, чего так ждала ее мать. Мольбу эту можно было только прочесть в ее слезах, — сомкнутые губы упорно молчали. Эта девушка с поистине мужским характером, которой выпало на долю искупать собою возвышение Рассанфоссов, которую ежедневное общение с окружающей ее эгоистической, лживой жизнью роковым образом толкнуло на путь греха, эта жертва, принесенная на алтарь миллионов, дабы предотвратить неизбежную гибель рода, подняла голову первой. Нежным движением руки она осушила глаза своей вновь обретенной маме и сказала ей:

— Если до сих пор я еще колебалась, то сейчас я на все решилась. Ты увидишь, мама, какой я буду сильной.

И, понизив голос, она добавила:

— К тому же никакое горе не вечно.

После этой тяжелой сцены, которая наложила неизгладимый след на всю их дальнейшую жизнь, г-жа Рассанфосс была уже не в силах оставаться наедине со своими мыслями. Несмотря на то, что у нее было множество дел по дому, она захотела провести остаток дня с Гисленой.

— Мамочка, — сказала ей дочь, прощаясь с ней вечером, нежно и с горечью в голосе, — поди отдохни, прошу тебя, даже требую. Разве ты уже не сделала для меня все, что еще можно было сделать? Сегодняшний день мы ведь с тобою провели возле гроба.

Когда Аделаида вернулась к себе, чтобы лечь спать, муж ее отдавал последние приказания лакею.

— А что, отнесли в церковь померанцевые деревья? Поставили? С обеих сторон? Да, не забудь еще, скажи кучеру, что первые экипажи надо отправить на станцию в восемь часов… Ах! — сказал он жене. — Теперь все эти заботы уже позади! Ну что? — спросил он. — Она все еще не в духе? Все еще недовольна?

— Нет, все переменилось, — ответила жена. — Можно было подумать, что виновата во всем я.

Наступило молчание. Потом Жан-Элуа, походив некоторое время взад и вперед по комнате, остановился и, словно над чем-то раздумывая, уронил:

— Признайся, ты ведь ее простила, материнское сердце не выдержало?

Она молча склонила голову.

Озабоченное лицо Жана-Элуа смягчилось. Он как будто тоже почувствовал жалость. Он взял жену за руки и, не договаривая своей мысли до конца, произнес:

— Ты правильно поступила. С детьми ведь никогда не знаешь… Такая уж, видно, кровь… Может быть, маменька, которая верит в бога, и права: существует какое-то искупление. Чужая душа — потемки. И затем вообще-то: разве мы по-настоящему любили наших детей?

И в эту минуту он как бы прозрел: в глубине души он с удивительной ясностью понял:

«Мы поднялись слишком быстро и слишком высоко. Дед и отец, покойный Жан-Кретьен, заслужили свое богатство. А в наши руки оно пришло готовым. Мне оставалось только быть счастливым. И вот, оказывается, за это счастье надо платить».

VI