Она часто дышит, открывая рот и направляя туда страшный ствол. Когда он на несколько сантиметров проникает в рот, Ева смыкает губы, однако так, чтобы не касаться металла зубами. Потом она закрывает глаза — сперва мягко — и одновременно с выражением едва ли не облегчения выпускает воздух, потом зажмуривает их крепко-крепко, так что все лицо ее искажается, руки тем временем все тверже сжимают рукоятку, а один палец ложится на спуск; но Ева, все еще пытаясь как-то изменить положение пистолета, чуть поднимает ствол, который теперь скорее всего касается нёба. Она застывает на несколько секунд, ее бьет легкая дрожь — это результат как того статического усилия, которому подчинены ее мускулы, так и того жуткого сражения, которое разворачивается сейчас у нее в душе.

Но в конце концов напряжение все-таки спадает. Рот открывается, и оттуда медленно выползает, словно вдруг сделавшись слишком тяжелым, пистолетный ствол; потом рука опускается вниз и повисает вдоль тела — пистолет удерживают лишь самые кончики непослушных и совсем обессилевших пальцев.

И Ева начинает плакать — так и не открыв глаз, молча, судорожно, и плечи ее в нарастающем ритме вздрагивают. От плача лицо ее по-детски сморщивается, по нему текут потоки слез — неудержимых и все более обильных.

Ева

Автострада плавно поднимается вверх, с двух сторон ее окружает аккуратная садовая зелень, а также жилые и офисные здания, как это характерно для дальних пригородов. Линии, разделяющие темную ленту дороги, постепенно сливаются в одну и теряются где-то вдали, там, где асфальт блестит под раскаленными лучами полуденного солнца, выдыхая зыбкий пар, и чудится, что горизонт пылает чистым и прозрачным пламенем. Но такой эффект наблюдается только у самой поверхности, а уже чуть выше воздух совершенно чист, без малейших вкраплений, так что коробки жилых домов и окрестные холмы четко прорисовываются в этой чистоте со всеми своими деталями и цветовыми оттенками. Везде царит полный покой, обычно немыслимый в таких местах, и начинает даже казаться, будто ты смотришь на фотографию, на неподвижное изображение. В густой, обволакивающей тишине, нарушаемой лишь порывами легкого ветра, вдруг с пронзительной резкостью раздается крик хищной птицы, которая делает медленные круги очень высоко в небесной синеве.

Ева с трудом шагает вверх по самой середине асфальтовой ленты. Нельзя сказать, чтобы она шла слишком медленно, нет, однако путь ее видится нескончаемым на безмерном просторе шоссе, которое предназначено — если судить по ширине его и по циклопическим размерам рекламных щитов — для машин, мчащихся на высокой скорости.

Нам неведомо, что она сделала со своим велосипедом, на котором ехала всего каких-нибудь пару часов назад; нам неведомо, то ли она проколола колесо, то ли упала, то ли устала крутить педали, то ли намяла себе мягкое место, то ли сочла за лучшее пройти пешком последние километры, отделяющие ее от города, хотя именно на этих последних километрах дорога в основном идет вверх. Короче, она шагает по раскаленному асфальту под ярящимся солнцем и несет с собой один лишь пистолет, который болтается в ее правой руке, да патроны в растопыренных карманах. И больше ничего: ни бутылки воды, ни еды. Куда-то подевались даже солнечные очки. Распущенные волосы растрепались. Пострадавшие за время пути локти и колени стали шершавыми, покрывшись белесой корочкой, и выделяются на фоне атласной гладкости ее смуглой кожи. Пота уже почти не осталось, но еще видны на футболке под мышками небольшие пятна, которые проступили поверх других пятен, уже высохших на солнце и превратившихся в соль. Со лба пот стекает по тонким бороздкам, оставленным слезами в слое пыли, плотно покрывающей все лицо.

Лицо Евы поблекло от усталости, она тяжело дышит полуоткрытым ртом. Она устремляет к горизонту внимательный, измученный и словно бы слегка пьяный взгляд, потом вдруг начинает с тревогой озираться по сторонам, потом нервно оглядывается назад, поднимая крепко зажатый в руке пистолет, который совсем еще недавно мертвым грузом висел в безвольной руке.

— Город… город… — внезапно произносит она, снова глядя вперед. — Я дойду до города… Выдержу… выдержу до вечера… если только… если только никого не встречу.

Она опять замолкает, хотя создается впечатление, будто бессвязные, упрямые слова продолжают неслышно литься по каким-то более глубоким руслам.

На автостраде тихо, безлюдно и покойно, но она отнюдь не пуста: то с одной, то с другой стороны попадаются замершие машины — есть невредимые, есть прижатые к ограждению — боковому или разделительному, есть намертво в него врезавшиеся проскользив десятки метров. Совсем недавно ей довелось миновать беспорядочное скопление машин, перегородивших дорогу: одни стояли отдельно, другие столкнулись — у них были разбиты стекла, от них шел тошнотворный запах бензина, моторного масла и нагретой резины. Но теперь, на этой последней прямой, машины поредели, они встречаются лишь изредка и не нарушают перспективу прерывистых линий, сливающихся в одну в самом конце подъема.