Читаем Кондратий Рус полностью

Пера сразу уснул, а Ивашка ворочался с боку на бок, ругал хитрого ултырского князя и думал о родном доме. Вспомнил ни с того ни с сего, как хлеб молотили прошлой осенью, как избу конопатили, окна в хлеву завешивали берестой. За неделю до покрова волки собирались в стаи, коров и овец запирали в хлев. Тятька скармливал последний, дюжинный сноп скотине, ставил на повети в хлебальной чашке пиво, кланялся дедушке-дворовому и просил: "Береги, хозяин, скот зимующий от хвори липучей, от силы нечистой". А с Параскевы-роженицы начинали сумерничать. Татьяна зажигала светец, ставила под него корыто с водой. Огонь с лучины капал на воду и шипел. Тятька зашивал подволожные лыжи, а он с братьями стрелы тесал, липовые, на белку. Липа сладкой травой пахла... Девки пряли у печки. Татьяна варовые нитки сучила и рассказывала про нечистую силу, будто боится нечистая сила солнышка ясного, дня светлого, а как солнышко угасать начнет, земля замертвеет - тогда ее царствие. Бесится тогда, воет нечистая, душу христианскую ищет.

Засыпать уже начал Ивашка, тяжелела голова и слепла память, а Татьянина песня в ушах звенит неумолчно:

То не два зверя сбегалися,

Не два лютые сходилися.

Гасил солнышко пресветлое

Чернокрылый зверь:

Захлестнет крылом - травы высохнут,

Захлестнет другим - реки вымерзнут,

Земля-матушка тьмой покроется...

ГОЛОД

Костер попискивал, как мышь. Искры рвались к черному небу и умирали.

Князь Юрган отодвинул палкой огонь, снял камусы и поставил больные ноги в горячую золу.

- Утром выйдем на тропу лосей, - сказал он брату.

- Емас, брат Юрган, Емас.

Согревшись, князь задремал. Качались перед ним золотые рога самца шоруя. Князь хватался за лук, рвал из колчана стрелу, но старые больные руки не слушались. Лось уходил в темноту.

Просыпаясь, князь глядел на желтый покачивающийся огонь и слушал брата.

Золта жаловался Нуми-Торуму:

- Мы не видели снега, великий, а едим лошадей!

Тьма густела. Ели подступали к костру... Князь бродил по глубокому, рыхлому снегу, искал табун, а с неба сыпался на него горячий снег и жег ему руки.

Он проснулся, открыл глаза. Костер шипел и плевался искрами. Молодые охотники кормили огонь сухими сучьями, грели застывшие спины.

- Звезда Соорб умерла, - сказал брату Золта. - Идти надо.

Юрган надел камусы, взял лук и повел их к лосиной тропе.

Небо белело, но князь не торопился. Осенний лес чуток, стылая земля звонкая, а тропа рядом. Хрустнет под ногой сук - уйдет зверь далеко.

У болота с двумя молодыми охотниками остался Золта, а он поднялся выше и на середине горы залег в осиннике.

Рассвело. На палых листьях поблескивал иней.

Он лежал в неглубокой яме, глядел неотрывно на старую большую березу. На ее шершавой коре лоси оставляли клочки шерсти.

От березы тропа поворачивала к болоту. "Зверь не обойдет и птица не облетит это место", - говорил ему отец.

Взошло солнце. Лес повеселел, заискрился. Заурлыкали черные косачи.

Стаи мелких птиц садились на березу и, покачавшись, улетали.

Пестрая лесная кошка перешла тропу у березы и скрылась в густом пихтовнике.

Две усатые белки уселись на сломанную осину, разглядывали его, вертели хвостами.

К полудню лес затих, будто вымер. Птицы спустились на ягодники к болоту. Звери ушли в глухие урочища.

Пологая гора, вся облитая солнцем, дремала. Дремал и старый князь... Щелкнула сухая вица, и опять все стихло. Он понял - идет осинником Золта.

Золта залез к нему в яму, лег рядом.

- Будем сидеть вечер, будем сидеть ночь, - сказал он брату.

Золта вздохнул:

- О-хо, нету лосей. Ушли... и достал из сумы кусок мяса.

Старый князь обнял брата, но мясо не взял.

- Отдай охотникам, - сказал он. - Скажи молодым - придем в пауль без лося, принесем голод.

Золта уполз.

Князь опять глядел на старую березу и думал. В месяц гусиных птенцов хворь совсем одолела его. По обычаю предков, он роздал сородичам богатства свои у большого костра и думал, что обманул смерть. Но смерть обманула его. Орлай и раба не догнал, и сам не вернулся. На медвежьей шкуре принесли его в пауль охотники. Он похоронил сына, кровь жертвенных лошадей вылил на костер, мясо роздал сородичам. Прошло семь дней - еще двух охотников убил лось в урочище Ворса-морта. Люди собрались у большого костра. Шаман Лисня трижды спрашивал богов, и трижды боги говорили ему: не лось убил охотников, а Торум-пыл, сын великого бога. Люди верили шаману и дрожали от страха, как дети... Шли дни. Подул с востока люльвот, принес холод. Звенели ночами побелевшие звезды. Кралась зима, страшная, голодная зима. Убыли запасы рыбы, таял табун кобылиц. А люди сидели в юртах, не охотились, не ловили рыбу на Шабирь-озере. Он созвал мужчин и женщин в свою юрту, сам разжег живой огонь в каменном чувале. Хитрый шаман покачался над огнем и стал говорить людям плохое, будто они забыли обычаи и веры предков и великий Нуми губит их за это...

На березу сели два косача. Князь достал из колчана птичью стрелу, убил одного, но из ямы за убитой птицей не вылез.