Вернувшись в реальность я понял, что лежу в кострище, свернувшись клубком и дрожу. Сквозь сосны сияла луна, сырость пропитала мою куртку. Вокруг стояла кромешная тишина. Но вдруг, сквозь этот невидимый заслон прорвался порыв ветра, который донес до меня девичьи слова: «Игорь, зло должно быть наказанным». На мгновение мне показалось, что я вижу в лунном свете силуэт.

Тогда то я и понял о чем речь, я вспомнил.. С тех пор я стал внимателен, много времени проводил среди людей. Вслушивался в разговоры и как только звучала эта проклятая фраза («Куда же ты, дурашка?»), срабатывал триггер. Во мне просыпался неустрашимый охотник-инквизитор, который не видел перед собой мужчину, женщину или ребенка, а видел суть – абсолютное зло в овечьей шкуре. И я наказывал зло. Решительно наказывал, ни разу не попавшись. Теперь мне нет нужды читать третий листок. Нет необходимости заканчивать недорисованные картины. Мне больше не нужны деньги на жизнь, мне не нужно думать о будущем. Вновь появилась цель. Нужно вернуться к первоистокам зла и покончить с этой затянувшейся охотой – раз и навсегда.

…

Я стою на пороге квартиры Генки, надо сделать десять глубоких вдохов и выдохов, пульс должен стать ровным. На мне вязанные перчатки с отрезанными пальцами, а в руке старый травматический ПМ, расточенный до боевого. Звонок в дверь. Тишина. Я слышу, что кто-то стоит и внимательно смотрит на меня сквозь глазок, но не решается открыть. Наконец ключ поворачивается, я решительно распахиваю дверь и прохожу внутрь. Навстречу мне выходит жена Генки – по ее лицу стекает черная нефтяная жижа, а глаза горят бронзой – я опоздал, он ее поразил злом, стреляю в лоб. Тут же обращаю взор на племянницу, именно она открыла дверь. Во мне теплится надежда спасти хотя бы ее.. Но нет, ее рот искажен ужасом и из него льется расплавленное олово. Выстрел. Легкая тень сожаления. Вдруг меня с силой бьют в плечо и я поскользнувшись на крови падаю. Кто-то выскочил в подъезд. Встаю и бегу следом, нельзя никого упустить. Любой росток зла даст приплод. Это мальчишка, он бежит босиком по снегу, целюсь и кричу ему вслед: «Куда же ты бежишь, дурашка?».

Внутри что-то екнуло. Нет, тысячу раз нет! Это сказал не я! Но голос то был мой! Падаю на колени и рыдаю. Меня засыпает снегом. «Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird1». Я сам пропитался злом. Оно уже во мне. Мальчик убегает, зло остается. Как в далеком детстве. Круг замкнулся. Пора его разорвать, я подношу пистолет к виску, жму на пусковой крючок и уже не слышу выстрела.

…

«Эти праздники так быстро проходят, моим друзьям совсем не хочется в школу. А мне хочется, там Сашка. Сегодня мы переписывались с ним до утра, мама поругала, что я сбила себе весь режим. Но ей этого уже не понять, ведь не ей 17, не она влюблена. Завтра мы с ним пойдем на каток. Это наша первая встреча за неделю. Ох, как все сладко сжимается внутри, мне кажется, что я недотерплю до утра. Папа пошел с братиком в магазин за тортом, он скоро придет. Люблю их. Кто-то звонит в дверь. Странно, за дверью дядя Игорь. Они ведь совсем не общаются. Папа говорит, что он псих. Я же помню, как он семь лет назад нам подарил свою картину и много сладостей. В глазок он не кажется опасным, да и как не открыть ему, ведь сегодня Рождество, праздник примирения. Пока-пока, дневник, завтра я напишу много интересного».

Имя ее – Карнавал.

Редкие листья грязно ржавого цвета все ещё цеплялись за ветви погрузившихся в сон деревьев. Приближался ноябрь. В воздухе витал снег, равнодушно и без спешки, но как-то неотвратимо оседал он на промерзшую землю. Он таял, но знал, что скоро возьмет свое. Во всем обнаруживалось предчувствие зимы. И вместе с ним к Толе возвращалась мигрень – старая подруга. Нельзя сказать, что добрая, но некоторых знакомых не выбирают.

Закончив смену, он плелся домой и мечтал лишь провалиться в глубокий сон, чтобы забыть все, что ему приходилось переживать изо дня в день. Холодный свет ламп дневного света, блеклый кафель с голубым отливом, запах формалина и… свиного мяса. Почему-то именно такая ассоциация у него возникла с первого рабочего дня и преследовала его до сих пор, ему какое-то время даже хотелось стать вегетарианцем, но человек такая тварь, что ко всему привыкает. И потому вид того, как очередной старушке скальп натягивают на подбородок перед вскрытием черепной коробки, стал для него, в общем-то, привычным. Но выпить после каждой смены хотелось, не мог он вытравить в себе человека, не мог. Потому среди друзей и получил он прозвище «Толик Блендер» – не было ни одной пьянки, чтобы он не смешал все, что горит.