Сначала я находил в своих карманах записки и поэтические вирши. Даже не придавая этому, как и всему со мной происходящему, никакого значения, я скоро обнаружил, что являюсь не только неблагодарным читателем, но и гордым, заносчивым, самовлюбленным, но тем не менее прекрасным и желанным героем всей этой шняги.

Затем я был пойман в гримерке во время подготовки к роли печального пирата в спектакле по Стивенсону, злобного, но смирившегося с неизбежной гибелью судна и скорым повешением всего экипажа.

– Вы не хотите прийти на небольшой праздник, на домашний праздник по случаю… по поводу… – она зарделась, как пунцовая комета, – принятия в печать моей книги стихов…

«Вот пиздеж», – подумал я с тоской…

Лиза была девушкой крупной, но не толстой, даже, в общем—то, и не полной, а с широкой, как говаривал мой дед, костью. Она бороздила театральное пространство с бледно—болезненным, как положено поэтессе, лицом, облаченная всегда в черные одежды, с незатейливым конским хвостом на голове и какой—то повсеместно «несвежей», не очень вымытой и опрятной. Может, на этой почве взаимной «немытости» и «несвежести» и произошел у нее бзик в мою сторону?

Сидеть в театре по четыре—шесть—двенадцать часов, добавить еще пару – какая, в сущности, разница? Мне проще было согласиться на небольшую вечеринку, чем отказать этой поэтической фурии. У меня тогда еще сохранялась слепая надежда, что не мне одному рассовывались поэтические цитаты по карманам. Квартира на Октябрьском поле меня не манила своим уютом, а матрац, на котором я спал, не радовал свежестью и белизной постельного белья.

Я понял, что это подстава, когда вошел в комнату, слабо освещенную свечами, и услышал:

Это четверостишие, Александр, посвящено тебе, как и все те, что ты находил в своих карманах. Они были от меня…

– Спасибо, конечно…

– Хочешь еще?

Вопрос был чисто риторический, и времени вежливо отказаться мне не дали.

Буквально через секунду следующей фразой я словно получил по физиономии:

– Ты презираешь, горький и надменный, мою пропитанную сладкой негой плоть.

– Это вопрос? – спросил я.

– Не перебивай, – быстро шепнула она и резко запрыгнула обратно на облюбованного жеребца сладко—молитвенно—шипящей интонации.

10

Все шло к моему психологическому поражению в этой гротескной схватке с природой: мрак, свечи, поэзия… Я и не понял, как у меня появилась эрекция. Я подошел к ней, расстегнул ширинку и приставил член к самым губам.

Глаза ее наполнились одновременно ужасом и диким восторгом, но она продолжала декламировать уже совсем с загробно—молитвенной интонацией:

На гласной «а» я сжал большим и указательным пальцами ее щеки и, открыв ее рот, резко и глубоко вставил.

Она пыталась плеваться набором согласных звуков, но другой рукой я взял ее за затылок, и процесс приобрел нужный ритм и пластику.

К счастью, девственницей она не была – уже через минуту стала причмокивать, пытаться шевелить языком и создавать во рту некое вакуумное разнообразие.

Я взялся обеими руками за ее крепкие, неестественно красные уши и приступил к делу зло и интенсивно.

Завлит бросила свои листки с прыгающими буквами, стянула с меня джинсы и яростно вцепилась ногтями в мои ягодицы.

Минут через пятнадцать, чувствуя, что приближается «хэппи энд», я оторвал одну руку от уха, проникнул под кофту через ворот и сильно сжал ей соски. Судя по стонам, она кончила.

Когда я выстрелил ей в рот, она замахала руками и выбежала в коридор, продолжая стонать, патетично что—то бормоча и с удивлением мотая головой. Словно вопрошая: как я дошла до такой жизни? Можно подумать, в моей голове были другие вопросы.

11

Мне хотелось, чтобы произошла хоть какая—то связь с моей настоящей театральной жизнью и той, что была в Питере. Чтобы иллюзия призрачного счастья и приемлемого существования укрепилась и материализовалась хоть в чем—то.

После долгих и мучительных раздумий я понял: песня «Blu Valentine», являвшаяся главным мотивом нашей с Джульеттой жизни и творчества, – вот что мне было необходимо.