Читаем Комната воды полностью

– Конечно. Великая тайна, этакая «городская легенда». Он был учеником Стенли Спенсера, обладавшего более значительным талантом.

– Почему же я о нем не слышал?

– Потому что он так и не реализовал свой потенциал. Но большинство стоящих историков искусства о нем знают. Кингдома постигла судьба многих гениев. Он был многообещающим студентом в Слейде[54] – Спенсер, конечно, тоже там учился, – потом ему, как и Спенсеру, явилось мистическое откровение. Кингдом избрал своего рода языческий подход к пониманию мира, поделив его на стихии огня и воды. Ему было неинтересно штамповать портреты в золотых рамах для широкой публики; его куда больше занимала непосредственная связь языческих ритуалов с землей. Но даже самый значительный талант в мире не спасет человека, который живет не по моде своего времени. В конце концов он свихнулся и умер в нищете. О нем, кажется, и книг-то нет.

– У меня одна есть, – Артур вынул том из потертого кожаного портфеля. – К сожалению, репродукции его картин отсюда вырезаны.

– А, у меня она тоже есть, – сказал Саммерфилд с нескрываемым удовольствием. – Возможно, это единственное известное мне издание, где воспроизведены его работы. Дай-ка поищу свой экземпляр.

Брайант пил чай и слушал, пока художник производил обыск в гостиной.

– Увы, здесь оторвана обложка, но это то же издание. – Его грубые, вымазанные краской пальцы нетерпеливо перелистывали страницы, пока не наткнулись на иллюстрации, отсутствующие в экземпляре Тейта. Он передал книгу Брайанту.

– Все, что у нас есть, – это манящие остатки его великолепия – две картины в Калифорнии, несколько этюдов и набросков. Как Спенсер изображал Кукем, так Кингдом – Лондон. Он разделил город на четыре части, причем для каждой нашел свою цветовую палитру, плотность и временную шкалу.

– Как он это сделал?

– Видишь ли, есть Лондон «Великого пожара» и – чуть позже, в эпоху индустриальной революции, – город стального пламени, рукотворный ад пульсирующих насосов и громыхающих котлов. Есть город клубящихся нездоровых туманов, росы и обветренных холмов, обиталище тайн, болезней и опасностей. Затем – город воды, где течет большая извилистая река с сотней притоков, пейзаж с мельничными колесами, дождями и паводками. И наконец, город богатой глинистой почвы, где можно найти кости умерших от чумы, – душа и земля, откуда жители города вырастают, как зубы Гидры.

– То есть четыре стихии.

– Совершенно верно. Но такое мышление было немодным во времена, когда набирал силу послевоенный модернизм. Кингдом не сумел найти покровителя и в конце концов нашел смерть в канаве – его насмерть забила шпана – как раз где-то в твоих краях.

Брайант разглядывал картины – незавершенные излияния незаурядного ума, косматые божества, повелевающие землей и небом, пока их съежившиеся прислужники трудятся в крошечных кирпичных домах. Цвета и проработка деталей были потрясающие. Казалось, что это викторианские изображения волшебного царства, перенесенные на большой холст.

– И это все, что он нарисовал?

– В том-то и парадокс. К тем, чьи способности позволяют опережать свое время, слава часто приходит после смерти, но неудачи могут скрыть их творчество от потомков. Чем больше они спешат, оставляя дух своего времени у себя за спиной, тем с большей охотой мир старается их похоронить. Говорили, что Кингдом создал и другие картины, но все они были уничтожены. Правда, никто не знает наверняка.

– Но кто мог взять и уничтожить произведение искусства?

– Дорогой мой наивный друг, у каждого десятилетия свои самопровозглашенные цензоры. Единственным утешением служит лишь то, что время их забывает, а художника помнит. За всю историю человечества никто не вспоминал цензора с уважением. Одних в творчестве Кингдома не устраивал выбор темы. Другим его стиль казался слишком близким к тому, что ассоциировалось с нацистским искусством. Фашизм вступал в силу, времена были смутные, и никто не хотел видеть картину предстоящего освобождения от христианства. В Слейде поговаривали, что Кингдом единственный художник, способный изобразить отсутствующие эпизоды языческого прошлого Англии.

– А что если он сам уничтожил свои работы?

– Вопрос на засыпку. Конечно, не хочется верить в такие вещи, но какое еще объяснение может быть? Он умер нищим, бездомным и одиноким, никем не любимым и всеми забытым. Что и говорить, стаи восторженных учеников его не окружали. Вот почти ничего и не осталось. В то же время он не умер в юном возрасте, как Фирбенк или Бердслей. Они оба много чего успели сделать за свою короткую жизнь.

– Сколько лет было Кингдому, когда он нарвался на шпану?

– Думаю, около сорока – тогда это уже не считалось молодостью. Он пил, голодал и выглядел значительно старше своих лет. Вот, взгляни.

Саммерфилд перевернул страницы и ткнул в черно-белую фотографию худого, болезненного человека в изношенном твидовом костюме. Рядом с ним стоял гладко выбритый и аккуратно подстриженный юноша – как и подозревал Брайант, это был Тейт в юности.

– А это его сын, – подтвердил Саммерфилд.

– Что ты знаешь о мальчике? – спросил Брайант.