Читаем Комната Наоми полностью

Она ничего не сказала, но пристально посмотрела на меня. Мысль о том, что за всем этим может стоять Лора, придала мне сил. Я выбросил Льюиса и его фотографии из головы. Легко подделывать фотографии, легко охотиться на убитых горем. Что будет дальше? Появится ли валлиец с медиумом на буксире, с другом, который случайно знает, как связаться с Наоми? За определенную плату?

Я нашел большой фонарь в шкафу, где мы хранили чистящие средства. Вход на чердак представлял собой небольшой дверной проем на вершине лестницы из пяти или шести ступенек. Дверь оказалась заперта, и была заперта, сколько я себя помню. Когда мы осматривали дом, меня провели внутрь, но кроме того, что я убрал несколько сундуков, коробок и ненужных предметов мебели на хранение, никакого другого применения чердачному помещению не нашел. Чердак в доме был холодным, неудобной формы и плохо освещенным.

Мне потребовался почти час, чтобы найти ключ. Я положил его в ящик и забыл, что он там лежит. Старый ржавый ключ, и, несомненно, замок тоже заржавел, подумал я. И действительно, когда попробовал вставить ключ в замок, он не повернулся. Потребовалось много времени и обильное применение смазки, прежде чем механизм поддался на мои уговоры. Дверь нехотя сдвинулась с места. За ней простиралась тьма. Непроглядная тьма. Но тогда я еще не понимал, насколько темная и насколько неприступная.

Я включил фонарик. Ступеньки продолжали уходить вверх, теперь уже без коврового покрытия, достигая пола чердака.

— Есть кто-нибудь наверху? — позвал я нетвердым голосом, демонстрируя браваду, которой не чувствовал. Никто не ответил. Я напряженно вслушивался, не раздастся ли какой-нибудь звук или биение крыльев. Но ничего не происходило, только тишина.

Луч фонаря выхватывал старые деревянные панели, поврежденные поколениями выброшенной мебели и тяжелых ящиков, испорченных холодом и сыростью. Густая паутина висела, как рваные знамена, в вышине темного нефа собора.

Я поставил ногу на первую ступеньку и начал подниматься. Наверху было холодно, так же холодно, как и в комнате Наоми. Рука немного дрожала, пока я поднимался, и свет факела метался среди паутины и голых стропил.

Когда моя голова поравнялась с полом, я напрягся, не зная, чего ожидать.

Свет выхватывал странные, пугающие формы и отбрасывал необычные тени во все стороны. Нервничая, я передвигал луч, находя и определяя содержимое чердака одно за другим: три сундука с чайными принадлежностями, манекен портнихи, принадлежавший моей матери, старые резиновые сапоги, наполовину использованные банки с зеленой и белой краской, стул, древний комод, считавшийся слишком тяжелым для нашей спальни, вешалка, доска для дартса, моя старая фехтовальная маска и рапиры, несколько полок. Все покрывала пыль и паутина, как и положено на чердаке, который не открывали годами.

Я ступил на половицы и провёл лучом по ним, ища в пыли дорожки или следы ног. Свет не показывал ничего, кроме слоя тонкой серой пыли, куда бы я ни светил. Я ходил, переходя от предмета к предмету, и находил все нетронутым. Сама возможность существования следов стала казаться абсурдной.

Свет играл на самой дальней от меня стене, слегка открывая неглубокий проем, в котором находилось окно. Я на мгновение задумался, почему на чердак не проникает свет снаружи, затем, когда луч переместился обратно, вспомнил, что сам закрывал ставни, когда в последний раз поднимался сюда, чтобы сохранить неотапливаемое помещение достаточно хорошо закрытым от стихии. Увидев, что ставни по-прежнему плотно закрыты, как их и оставил, я как никогда раньше усомнился в правдивости Льюиса и его фотографий. Как он мог сфотографировать кого-либо, даже призрака, стоящего у этого окна?

Я подошел к ставням и потянул за металлическую планку, скреплявшую две створки. Она неохотно поддалась, а затем взлетела вверх. Я потянул левое крыло назад; оно скрипнуло на несмазанных петлях, затем согнулось и сложилось не совсем вровень со стеной. С правым крылом оказалось сложнее. Пока возился с ним, я выглянул в окно.

Несколько мгновений сцена за стеклом, казалось, то приближалась, то удалялась. Ничто не выглядело так, как раньше; остались только основные контуры палисадника и дороги за ним. Деревья и кусты, даже точные пропорции газона совершенно изменились. Дома напротив совсем не стало видно. Мне показалось, что я заметил, как кто-то… или что-то… движется по газону, просто на краю моего зрения.

В эти мгновения я испытал не просто зрительное расстройство, а внутреннее чувство, которое могу описать только как острое ощущение угрозы, всепоглощающее чувство, что огромная сила зла угрожает мне. В следующее мгновение мое зрение прояснилось, сад и дорога вернулись к своим привычным очертаниям, а ощущение опасности сразу же сменилось простой тревогой.