− Сочувствую своим прапрабабкам, которых вышвырнули из домов, разбомбили деревни, а напоследок ещё и эшелон, в котором эвакуировались старики и женщины с детьми.

− А своим прапрабабкам с другой стороны, которых те же финны бомбили на Ладоге, вместе со стариками и детьми?

Этой фразой Семён словно впечатывает Таню в пол. Возразить ей нечего, но внутри неё зреет какое-то неосознанное, бессловесное сопротивление, словно загорается стержень, который не даёт сломаться.

− Или, может, ты сочувствуешь тем финнам, которые оккупировали Карелию и мечтали о Великой Финляндии от Балтики до Урала? – продолжает атаку Семён, – Нет, не сочувствуешь?

Всё, чего сейчас хочется Тане, – провалиться сквозь добротный керамический кухонный пол, вниз, в чёрно-белое прошлое, в те времена, когда на месте её дома шебаршились болота и подёргивались рябью на ветру озёра, когда Комендань была частью старого чухонского предания про Хийси32 и Ветехинена33, с тёмно-серыми деревянными избами и молочником, погоняющем лошадь в сторону Pietari по грязной лесной дороге.

− Или, может, ты сочувствуешь тем, кто устроил провокацию в Майниле34?

− Её устроила Красная армия.

− Это наглая западная ложь! – Семён вскакивает со стула и со сверкающими глазами направляется к жене.

“Посмеет или не посмеет?” – ловит мысль Таня, готовясь к удару.

Муж приближается вплотную и продолжает:

− Против нас развязана масштабная информационная война. И такие, как ты, – её первые жертвы!

− Мои родственники были жертвами реальной войны, когда Советский Союз оттяпал кусок Финляндии только потому, что захотелось передвинуть границу подальше от Питера.

− От Ленинграда… Финнам предлагали вдвое больше территорий, но они упёрлись…

− Давай сейчас к тебе придёт сосед и скажет: ты отдашь мне кухню, а я тебе – два чулана рядом с туалетом. Ты упрёшься или нет?

− Ты дура или прикидываешься?!

− Всё, с меня хватит!

Таня срывается с места, но Семён тут же хватает её за руку.

− Отпусти или это будет наш последний обед!

− А ты куда собралась?!

− Я последний раз предупреждаю.

Под неотступным Таниным взглядом Семён, наконец, сдаётся и разжимает ладонь. Наспех накинув куртку и сунув ноги в кроссовки, Таня выбегает вон из квартиры. У лифта чуть не сбивает с ног старуху в зелёном платье с короткими рукавами. Одну из многочисленных соседок, которыми кишмя кишит подъезд.

17

− Хо, Пискарёвка! Я в своё время там бывала не реже, чем на Богословке! Это ж напротив: рельсы перешёл – и, здрасьте! – Тамара шлёпает загипсованную ногу на табурет, – Там мы, конечно, больше в парке тусовались, но и на кладбище заглядывали. Я там часто, как и на Богословке, ходила вдоль могил, слушала.

− Что слушала? – не понимает Таня.

− Тишину. Знаешь, как иногда полезно послушать тишину?

− Знаю…

Тане в лицо вдруг ударяет яркий-преяркий солнечный свет: день разгорелся, наполнился тенями, запахом пыли, сигарет, мимолётным южным ветром, несущим какой-то сладковатый запах.

− Гипс когда снимать пойдёшь? – Таня ощупывает Тамарину ногу, постукивая по задубевшим бинтам.

− Послезавтра.

− Ну, не больно же? – Таня снова стучит.

Тамара отрицательно качает головой.

− Тань, ну прости меня!

− Давно уже простила. Что мне оставалось-то?

− Можно я тебя не буду спрашивать про вчерашнее?

− Ой, даже не напоминай! Давай лучше выпьем. Есть у тебя?

− Нет, конечно! Ты к кому пришла? К одинокой старой монахине, которая плачет, богу молится, не жалея слез.

Таня хрипло хохочет.

− Это ты-то богу молишься?

− После второй бутылки…

Они ковыляют на кухню привычным маршрутом. Шевчук встречает их отблеском своих чёрно-белых очков и, кажется, сегодня Таня различает в его взгляде какое-то умиротворение: веселитесь, девушки, сколько угодно, сегодня можно всё!

− Мы ещё первую не начали.

− Сначала суп! – Тамара указывает на плиту царственным жестом, – Сегодня грибной, из старых запасов.

Тамарины супы – это то, что могло бы удержать в её доме любого. Но, кажется, она и на пушечный выстрел не подпускала никого, кроме горстки избранных, куда входила и Таня.

− Ты мне только скажи, как соберёшься меня выгнать…

− Куда я тебя выгоню-то? – кряхтит Тамара, открывая шкафчик и вынимая оттуда бутыль виски, – Вон, постелю тебе на кресле-кровати. Твой полковник, надеюсь, не придёт брать квартиру штурмом? А то я тут долго могу обороняться, с такими-то запасами, – она ставит бутыль на стол, – Ну, с тебя, как всегда, фужеры. Вон там, у тебя за спиной!

Полковник наверняка сейчас куролесит шестью этажами выше. Броня у него крепкая, хотя в последнее время он всё чаще испытывает её на прочность. Таня чувствовала, что она – одна из причин, но совершенно не представляла, что может изменить. С этим не могла справиться ни одна женщина в её династии, неизменно становясь матерью-одиночкой с ребёнком на руках.

− Думала вернуться в Хельсинки, – Таня разливает виски, – Там мать всё-таки похоронена… А потом будто об стенку башкой ударилась. Села и сказала: из Питера никуда не уеду!

− Куда мы с тобой отсюда денемся? – Тамара хватает фужер, – Другого Питера у нас нет. Ну, Танюш, будь здорова! За тебя! Ты – мой единственный луч света!