Читаем Комбинат полностью

— Работал… Сеял разумное, доброе, вечное. Но потерял я только время. Когда я сразу после педа устроился, директор Сердечный Николай Палыч — это фамилия у него такая была, Сердечный, сейчас покойный уже — знаете, что мне сказал? «Забудьте все красивые слова, которым вас учили. Ваша задача — держать класс. Это не милые детки, жаждущие знаний. Школу они ненавидят, и с этим бесполезно бороться — это надо просто принять, как данность. Это стая, в которой вы должны быть вожаком», сейчас бы он, наверное, сказал «альфа-самцом», но тогда таких слов никто, кроме биологов, не знал. «Вожаком, который давит любой бунт в зародыше и никогда не промахивается. Вы знаете, что бывает с Акеллой, когда он промахнется. Впрочем, — добавил он, вы ведь сами не так давно были школьником и должны все это помнить.» Ну да. Я помнил, как учителя на нас орали, кое-кто и ударить мог. Собственно, мое желание стать учителем родилось, наверное, из чувства протеста. Я буду не таким, я покажу, как надо! Меня дети будут уважать, а не бояться! Ага, щас, как теперь говорится… Ну я ладно, я еще достаточно толстокожий. Быстро понял, что к чему, и сделал выводы. Но вот была у нас, уже в начале девяностых, одна девушка, Ирочка Вешнякова… учительница музыки и рисования. Это вообще гиблые предметы были, там учителя дольше пары четвертей не задерживались — постоянные срывы уроков, массовые прогулы и все такое. Там фельдфебель из концлагеря был нужен, а не учитель — только где ж вы найдете фельдфебеля, способного учить музыке и рисованию? А Ирочка — это вообще было такое неземное создание… идеалистка, какие по всем законам здесь вообще рождаться не должны. Ну и внешность тоже соответствующая — большие синие глаза, пушистые ресницы, чудесные золотые волосы…

— Вы были в нее влюблены?

— Ну… в общем, в какой-то степени да. Хотя со Светкой у нас в то время все нормально было. Но мужчина не моногамен, вы знаете, это же биология… Но к Ире я даже не пытался подкатываться. Школа — такое место, где все на виду, непременно пошли бы слухи… а главное, она бы ни за что не согласилась связаться с женатым. Я даже не хотел оскорблять ее подобным предложением. Так вот, она пыталась завоевать детей добротой. Добилась от директора разрешения разрисовать унылые школьные стены сказочными персонажами — он не хотел, говорил, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, что единственное, на чем держится школа — это строгость и дисциплина, а всякие зайчики и белоснежки уместны только в детском саду. Но она добилась, на свои деньги купила краски — подумайте, сколько нужно красок, чтобы расписать стены на целом этаже! — трудилась в каникулы, в свои законные выходные… И что? Через несколько дней после начала занятий все эти ее добрые картинки были изрисованы половыми органами. Директор распорядился вызвать маляра и все закрасить. Ирочка потом рыдала в учительской… но сказала, что все равно не уйдет, что будет бороться. Ее травили, конечно, как и ее предшественниц, хотя некоторых учеников ей все же удалось заинтересовать — она хотела поставить музыкальный спектакль, набрала желающих, но уже на вторую репетицию никто не пришел. Их побили одноклассники за то, что «выделываются» и «к училке подлизываются». А через месяц Ирочку изнасиловали и убили.

— Кто? — вырвалось у ожидавшего менее трагичный финал Николая.

— Трое подонков из девятого класса. Были свидетели, как они ее затащили в подвал, их арестовали, а через пару дней выпустили «за недостаточностью улик». Один был сыном председателя горисполкома, другой — племянником мэра, бывшего секретаря горкома. Третий, правда, всего лишь младшим братом лейтенанта милиции, не самая великая шишка — но если бы попытались все повесить на него одного, он бы потянул за собой двух других. Ну и все на этом кончилось, как вы понимаете. Их только перевели в другую школу, чтобы замять скандал.

— А мэр — тот же, что и сейчас? Хотя нет, нынешнего у вас тут, говорят, никто не знает…

— Да, нынешнего из Москвы прислали, когда тот в область ушел. На повышение.

— И все утерлись? Не нашлось даже никаких журналистов, которые стали бы копать эту историю? Ведь это уже девяностые были. Свобода прессы.

— Какая свобода?! — махнул рукой Михаил. — Это, может, в Москве у вас свобода была, да и то недолго. Холодова вон вашего взорвали, да и…

— Ясно, — перебил Николай. — А вы, значит, после этого случая из школы ушли?