Читаем Команда Д полностью

Мавлади до последнего момента сомневался, сможет ли Хоси выполнить план штаба? По подложным документам Хоси летел в Берлин как обычный пассажир – утомлённый бизнесом, один из руководителей вполне легальной московской фирмы, занимающейся международным туризмом. В нужный момент, увидев подъехавшие машины, Хоси должен был встать со своего места в самолёте, пробиться к двери шлюза, вынуть заранее выточенный из твёрдого пластика ключ – металлический могли заметить на контроле и не пропустить – открыть им замок шлюза, запертый по инструкции стюардессой, открыть две заглушки, потянуть на себя дверь, получить снаружи пистолет и выбросить заранее приготовленную лестницу. Мавлади не очень верил, что Хоси сумеет выполнить задание – ведь Хоси был безоружен. Хотя экипаж самолёта тоже не был вооружён. В последний момент штаб по своим каналам выяснил важные новости о составе экипажа – в экстра-классе летел некто Фридрих Гольц – заместитель немецкого посла. До последнего момента было неясно, действительно ли он полетит обычным, хоть и экстра-рейсом, или же, как полагается высшим посольским чинам, воспользуется услугами служебного германского рейса, предназначенного для ответственных работников. Тем не менее было известно, что билет на имя Гольца и ещё одного немца забронирован. С одной стороны это обстоятельство было полезным – власти скорее пойдут на уступки, если будет известно, что в опасности жизнь заместителя немецкого посла, а, следовательно, грозит серьёзный международный инцидент. Но с другой стороны, большое недоверие внушала фигура его сопровождающего – штаб рассудил верно, этим человеком скорее всего был личный телохранитель Гольца, а значит он вполне мог иметь лицензию на провоз оружия – как лицо, находящееся при исполнении. И телохранитель мог сорвать всю операцию.

Но размышлять об этом было уже поздно – как и предсказывали в штабе, Хоси блестяще справился со своей задачей. Попав в самолёт, Мавлади был удивлён – Хоси удалось многое: отстегнуться и встать с места под каким-то предлогом, ударом ноги в живот отпихнуть девчонку-стюардессу, оглушить выскочившего на шум помощника пилота, распахнуть дверь и спустить лестницу. Всё прошло точно по плану, без сбоев.

Появившись в самолёте, люди Мавлади первым делом обезоружили немца-охранника – он не успел ничего понять, как из-за занавески появилось трое боевиков, навалились на него всем скопом, и на его запястьях защёлкнулись холодные наручники. В салоне экстракласса была превосходная звукоизоляция, играла музыка, и никто там вообще не знал что происходит что-то неожиданное, пока из-за ширмы не появились боевики. И когда наручники защёлкнулись на запястьях телохранителя, он, как это ни странно, даже не подумал о возможности сопротивления – слишком ещё сильны были штампы и предубеждения против России. Немец почему-то в первую минуту решил, что на него набросились неуловимые государственные агенты из службы бывшего КГБ, грозный миф о котором до сих пор витал в стенах посольств. Ну действительно, кто же, как не КГБ стал бы пользоваться наручниками? К тому же боевики были одеты в безукоризненные серые костюмы – это входило в планы штаба. Возможно телохранитель до самого конца так и не понял что произошло.

Так или иначе, захват прошёл блестяще – шестеро боевиков и неуловимый Хоси завладели самолётом. И Мавлади продолжал действовать по плану штаба – кстати именно он предложил в штабе эту меру – расстреливать для устрашения пассажиров по одному чтобы придать акции максимальную солидность и заставить властей действовать быстро и оперативно. Но Мавлади сразу отступил от плана штаба – вместо одного, а именно телохранителя Гольца, Мавлади для начала расстрелял троих.

Помощника пилота он расстрелял просто так – тот был оглушён и стал тихо стонать, раздражая этим Мавлади. На второго человека молча и еле заметно указал Хоси. По лицу Хоси невозможно было ничего определить – это был мощный приземистый человек с чугунным подбородком и глубоко запавшими узкими глазами, в которых читалась железная воля. Горло Хоси украшал бледный еле заметный шрам. Хоси был молчалив, держался особняком и почти никогда ничего не произносил вслух – даже когда накануне в последний раз обсуждалась предстоящая операция.