Читаем Колонна и горизонты полностью

— А вы не ошибаетесь? — спросил подполковника наш Иво Дапчевич. — Разве не ваше предательство, разве не голод и страдания народа привели к этому? Коммунисты тут не виноваты. По-вашему, история делается в опочивальнях Гитлера и Муссолини. Вы пытаетесь задобрить оккупантов партизанскими головами? Что же это за история? Вы предательство называете историей! С чем и как вы встретите свободу? С пустыми руками и нагишом!..

Последняя смена часовых на мосту пропустила членов Верховного штаба. Тито расспросил бойцов, как их разместили, и через часовых оповестил батальон о выдвижении бригады в направлении Рогатицы.

Каньоны впереди нас сменились хвойными лесами. Мы шли в глубь Боснии. Стояла первая военная зима. Скрип снега подчеркивал наше молчание. Разговор вели мысленно. Мы даже не заметили, как вся колонна стала белой. Наверное, многие бойцы сейчас вспоминали «свой» снег в родных краях. Шагая, мы будто всю свою жизнь пересматривали: довоенные дни и настоящие, запорошенные снегом. И каждый мечтал о будущем, о свободных, наполненных светлой радостью днях.

У Хамида, идущего впереди меня, был уже вид настоящего партизана. Гражданское пальто и кепку он сменил в Меджедже на трофейную итальянскую пелерину и итальянскую форменную шапку, на которую он прикрепил пятиконечную звезду с серпом и молотом. Немного поодаль в зимнем пальто, перехваченном поясом, брел, согнувшись от усталости, с трудом вытаскивая из сугробов ноги, усатый пекарь из Берана Раде Бойович. Казалось, будто подсумок тянул его к земле. Я невольно вспоминаю, как он до войны ранним беранским утром, потный от жары, длинной лопатой извлекал из печи горячие душистые булки. Голодный гимназист, без гроша в кармане, я стоял на улице, уставший после семи километров пути от села до гимназии, и жадно вдыхал запах этих булок, а он, Раде, со злобой швырял их, будто камни, на прилавок булочной хозяина Бошковича.

Его жизнь — это печальный рассказ о приемном ребенке из Ветреника, оставшемся без родителей после прошлой войны. Все долго думали, что его настоящая фамилия Бошкович. Раде только тридцать, но уже десять лет он состоит в партии. Охотнее всего он молчит. Только в глазах светится мысль, и лишь в конце разговора из-под густых усов, которые его значительно старили, прозвучит краткий ненавязчивый ответ. По своему мирному нраву он походил на Войо Масловарича и Тале Дрплянина. Всех их троих немало помесила жизнь, точно так, как Раде месил хозяину тесто.

Впереди него пробивался по снегу долговязый Драгутин Лутовац, за ним шагал Гойко Джукич. Оба — бывшие гимназисты из Берана. Глядя на них, я вспоминаю наши тайные собрания гимназистов, наших товарищей: Моисея и Христину, Марка Машовича и Буда, Райко Йолича и Драшко Марсенича, Вугделичей. Сколько их осталось в Цецунах, Трешнево, Плаво и Велики, в Биелом Поле и Мойковаце, в Кралях, Виницкой, Трепче и Ржанице? Я как сейчас вижу их на тайных сходках и в момент восстания. Нелегко им было, когда стало известно о нашей неудаче у Плевли и когда отовсюду выползли и бросились на них четнические выродки!..

За Миле Боричем, сыном Врано (почти вся семья последнего ушла в отряд), шагал в истрепанной одежде студент философского факультета Крсто Баич. Его образованность была лишена книжной болтливости, и это придавало особую рельефность всему, что он будто нехотя говорил во время привала или на марше. Между страстной любовью к жизни и ежедневными встречами с полицией, а позже и со смертью, лежало огромное пространство, которое его сознание и сознание каждого из нас должно было преодолеть, чтобы родилась готовность к борьбе.

Он горел желанием заниматься искусством, философией, поэзией, скрипкой и журналистикой и в то же время не мог оставаться сторонним наблюдателем из провинциального городка за всеми мировыми событиями. Беранская юность Крсто была заполнена поисками, переменами и столкновениями. Какими богатыми и разносторонними знаниями обладал Крсто! Он увлеченно говорил о музыке, живописи, поэзии, архитектуре, о новой эре человечества, которую открыл великий Октябрь. Накануне выпускных экзаменов реакционные преподаватели объявили Крсто опасным вольнодумцем.

Учеба в вузах Белграда и Скопле, связь с революционным студенческим движением, а также его постоянная неудовлетворенность самим собой способствовали быстрому формированию Крсто как убежденного борца. Все свои желания и помыслы, не связанные с борьбой, он если и не отбросил, то отодвинул, временно отложил до мирного времени. Он целиком посвятил себя борьбе, которая стала для него единственным условием существования.