Читаем Колонна и горизонты полностью

Для обогрева и отдыха часть бойцов взвода разместилась в вилле, стоявшей чуть пониже дороги. После смены я пошел туда, чтобы согреться. В комнате, забитой мебелью, находилось несколько бойцов из моего взвода. Они спали, устроившись на стульях. Полнотелый, смуглый хозяин, который, судя по всему, привык без разбора подчиняться тому, на чьей стороне сила, шипел на них: они, мол, принесли несчастье в его дом, теперь его уволят со службы. Пользуясь нашим затруднительным положением, он открыто выражал свою ненависть. Правда, его никто не слушал. Разморенные теплом, бойцы крепко спали на стульях. Я тоже ничего не сказал ему — это был его дом, а на улице — минус тридцать! Из-под стеганого одеяла было видно лицо его жены. Она не спала, хотя глаза ее были закрыты. И дети — их двое — проснулись от шума, поднятого отцом. Некоторое время они смотрели на бойцов, а затем снова уснули. На кухонной плите стоял поднос с немытой посудой — свидетельство пиршества, происходившего вчера вечером. Рядом с подносом лежал букварь, на первой странице которого красовался цветной портрет Анте Павелича.

Брюзжание хозяина и этот букварь сразу же помогли мне нарисовать картину всей оккупационной «духовной» системы, созданной всего за десять месяцев существования «независимой» усташской Хорватии. Тысячи чиновников из-за своей трусости попались уже в эту паутину. И пока хозяин читал спящим бойцам «лекцию» о личной свободе, я ясно представлял две свободы: его — звериную, нацистскую, усташскую и четническую, и нашу — народную, пока еще не завоеванную нами.

Тыльная часть колонны торопилась до наступления рассвета как можно быстрее достичь Игмана. Но у подножия горы пришлось задержаться, чтобы подождать обоз.

Горная тропа становилась все круче. Лошади начали оступаться и скользить вниз, груз сползал с их спин и падал на погонщиков. Ценой огромных усилий взбирались в гору и люди. Буквально через каждые несколько метров пути им приходилось делать небольшие передышки. Возле тропы росла гора вещей, которые сняли с лошадей: ящики с минами и винтовочными патронами, стволы станковых пулеметов и минометов. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не подошел Вуйо Зогович. Он один мог заменить десятерых. Быстро и ловко Вуйо передвигался по скользкой тропе, как волшебник поднимал на ноги лошадей, умело перекладывал на них груз, проводил их на верх и снова спускался на помощь к обессилевшим бойцам.

До самой вершины гору покрывали заиндевевшие леса. А за нашей спиной — Сараево. Оттуда каждую минуту могли полететь снаряды. Колонна растянулась и расчленилась на несколько частей. Идти становилось все труднее. Все устали, ждали, когда объявят привал. Но как тут объявить привал, если кругом лежит снег? Все тешили себя надеждой, что скоро впереди покажется населенный пункт, но ожидания были напрасны. Вокруг нас простиралась ледяная пустыня. Перо Четкович подбадривал людей:

— Вперед, соколы! Еще немного вперед!

Силы наши таяли. Все чаще менялись бойцы, несущие тяжелое вооружение, все чаще оступались груженые лошади. Стоило кому-нибудь задремать и пропустить свою очередь, как Войо Масловарич, Саво Машкович, Вуксан или Живко, Драгутин или Зако, чтобы не возникало ссоры, спешили на помощь. Они поддерживали уставших лошадей, несли пулеметы вместо тех, кто выбился из сил. Более крепкие брали на свои плечи по две винтовки и по два рюкзака, некоторые поддерживали обессилевших товарищей.

Наши лица стали неузнаваемы: брови, волосы и усы побелели от инея, а щеки потемнели от голода и стужи. Вместе с силой уходила и надежда, что за следующим гребнем, поросшим лесом, появятся избы. От мороза кости ныли острой ревматической болью, отдающей в мозг и гасящей мысли.

Колонна двигалась в каком-то полусне, воспринимая только огромное пространство и ужасающую необозримость гор. Перед глазами постоянно была вершина, но едва мы ее одолевали, как за ней открывалась новая, еще более высокая.

В пути часто приходилось останавливаться из-за тех, кто, выбившись из сил, ложился рядом с тропой. Всякие уговоры, что нужно встать, выдержать, с трудом доходили до их сознания: они не понимали, какую опасность таит в себе желание лечь на снег. Не выдержал даже физически крепкий врач Гойко Николш. Он умолял своего коллегу Боро Божовича оставить его хотя бы минут на пять, обещая при этом, что затем догонит колонну. А эти пять минут превратились бы, конечно, в вечный сон.

Знакомый парень, бывший рабочий, остановился на тропе и попросил меня обойти его — он ждет ключи. Когда я растормошил его и уговорил идти дальше, он рассказал, что это за «ключи». Ему привиделось, что он находится в фойе гостиницы. В теплом зале мраморные стены, кожаные кресла, а он, удобно устроившись в одном из них, вместе со своим отцом ожидает, когда им дадут ключи от свободного номера.

Я разбудил его как раз в тот момент, когда портье принес ключи и предложил им идти спать.

Вдруг Саво Бурич нарушил тишину, установившуюся в колонне:

— Чтоб никогда счастья не знал тот, кто начал эту войну!