Читаем Коктейль со Смертью полностью

Когда в дверь позвонили, я ничуть не удивилась, поскольку домофон молчал, а Том не придет. Я открыла дверь и впервые не испытала шока при виде Смерти. Одет он был как обычно. В руках — два пакета из супермаркета, а на полу еще два из Систембу-лагет[7]; из одного торчала сложенная коса. Судя по влажному одеянию Смерти, на улице шел дождь.

Со словами: «Не поможешь?» — он протянул мне один из пакетов. Войдя в прихожую, снял одеяние и ботинки. Его ступни были красивой формы, а носки — дорогие.

Он прошел в кухню, включил там свет и стал выкладывать покупки на стол. Ароматы базилика, кориандра и свежевыпеченного хлеба дразнили обоняние. И тут я вспомнила, что ужасно голодна. За весь вечер я съела только две конфетки. А на часах было уже почти девять.

— Я решил, что ты не будешь против домашнего ужина. Предполагал, что ты ничего не готовила сегодня, а у тебя такая уютная кухня. Можно, я займусь этим?

— Разумеется, — ответила я, разгружая второй пакет, полный деликатесов: свежая паста черного цвета, оливки, томаты, хлеб, ветчина и оливковое масло. Из других пакетов мой гость достал бутылку «Амароне», темно-красного, почти черного вина, манящего, как прохладная вода в жаркий августовский вечер. Мартин как-то порекомендовал его нам с Томом, мы купили бутылку и опустошили ее в тот же вечер, закусывая изюмом. Я достала из шкафчика два бокала. Штопор всегда лежал на кухонной стойке. Мой гость ловко открыл бутылку, плеснул немного вина в один бокал, наполнил второй и протянул мне. Долив вина в свой, поднял его и улыбнулся мне. Зубы у него были не совсем белые, но здоровые и ровные.

— Тост, Эрика. За то, что так приятно стоять на кухне, когда за окном идет дождь. И за то, что я нашел место, где иногда можно укрыться от непогоды.

Я кивнула, пробуя вино. Оно было изумительное. Его вкус давал ощущение, что все идет так, как должно. Мужчина, столь хорошо разбирающийся в винах, не может быть злодеем. Он умеет получать наслаждение от жизни, и это успокаивает.

Мой гость начал убирать снедь в холодильник. Внезапно присвистнув, он достал оттуда стеклянную банку, темное содержимое которой было мне незнакомо.

— Трюфели! У тебя в холодильнике трюфели! Невероятно! Ты их любишь? Можно, я их использую?

Его искренняя радость вызвала у меня улыбку, первую за последнее время. Я даже почувствовала, как напряглись мышцы лица, уже забывшие, каково это — улыбаться.

Гость взял спички, лежавшие на нашем — моем — старом деревянном столе, который достался нам после смерти дальнего родственника Тома. Смерть зажег свечи, и в кухне стало еще уютнее. Я присела за стол и протянула руки к живительному теплу свечки.

— Представь, что ты гостья у себя дома. Расслабься. Я знаю, что ответил еще не на все твои вопросы, но ты по-прежнему доверяешь мне. Возьми косу и положи рядом, если тебе так будет спокойнее. А я займусь ужином. Ведь у нас впереди весь вечер…

Последняя реплика могла быть угрозой, но прозвучала как обещание. Я подняла с пола косу и только сейчас заметила, что она действительно складывалась, как швейцарский нож. В сложенном виде она была не длиннее зонтика. Опустив ее на пол, я подумала: «А вдруг Том сидит сейчас где-нибудь и переживает разрыв со мной?». Теперь я уже не знала, кто из нас потеряет от этого больше. Да это уже и неважно.

Гость достал кастрюлю и сковородку. Скоро паста уже кипела в кастрюле, а соус с доставившими ему такую радость трюфелями стоял на соседней конфорке. Я словно присутствовала на эстетском кулинарном телешоу, где действия повара не нуждаются в комментариях.

Убрав со стола бумаги, я постелила две салфетки. Этот старинный стол, должно быть, помнил немало ужинов. Мой гость нашел две большие глубокие тарелки, вилки, ножи и накрыл на стол. Когда тарелка с дымящейся черной пастой, украшенной сверху базиликом, появилась передо мной, я поняла, что вчера потеряла потенциального мужа, но приобрела великолепного повара.

Мы чокнулись и приступили к еде. Ужин был божественный, если это слово уместно в данном контексте. Я полностью расслабилась и наслаждалась изысканно приготовленной пищей. Гость, очевидно, тоже был очень голоден, но сдерживался, уделяя внимание каждому кусочку. Если то, что он рассказал о себе, правда, ему не каждый день удается посидеть за столом и вкусно поесть с фарфоровой тарелки. Я попыталась представить себе, как он сидит со своей косой у костра в становище аборигенов Австралии или в африканской деревушке. Эта картина показалась мне абсурдной. Он назвал себя Смертью и сказал, что присутствует при кончине почти каждого человека. Но ведь это, должно быть, тысячи, нет, миллионы умирающих. И над всеми ними множество богов. Сама не понимая почему, я начинала верить ему, и мне не было страшно. Но почему? Чем я отличаюсь от других людей, которые бросились бы наутек при одном взгляде на моего ночного гостя? Что во мне такого особенного?