Читаем Коктейль «Россия» полностью

Родословная Ростопчиных восходит к Борису Ростопче, знаменитому выходцу из Крымской Орды, которого считали даже одним из потомков Чингисхана. В начале XVI века он приехал в Москву, принял крещение и стал служить князю Василию III. Сам Федор Васильевич Ростопчин имел репутацию отчаянного русофила, о чем можно судить по его литературным опусам. В книге «Плуг и соха» он восстал, к примеру, против калужского помещика Полторацкого, который пропагандировал английскую систему земледелия и обработку земли плугом.

Ростопчин везде и всюду заявлял: «Я люблю все русское, и если бы не был, то желал бы быть русским, ибо ничего лучше и славнее не знаю». И в это же время управляющими имениями Ростопчина были итальянец Тончи и швед Брокар, конный завод возглавлял англичанин Андерсон, домашними докторами неизменно были иностранцы, обеды в ростопчинском московском доме готовил повар-бельгиец, а воспитание детей Федор Васильевич без раздумий доверил французу-эмигранту. Вот таким был Ростопчин пламенным русофилом.

Иностранное умонастроение и стремление, особенно ко всему французскому, отрицать невозможно. Многие находились в состоянии помещицы Раневской из «Вишневого сада»: «вечно она будет в вишневом саду, вечно – в Париже, вечно – в любви».

А лакей Яша, так тот просто умоляет Раневскую взять его с собой в Париж: «Что ж там говорить, вы сами видите, страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно, а тут еще Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова. Возьмите меня с собой, будьте так добры!»

Нет, Чехов это не придумал!..

Преклонение перед всем заграничным высмеял еще Фонвизин. Это очень старая русская болезнь: восхищались немецкой техникой, уверяли, что «немец луну сделал», а одновременно повторяли: «Русский немцу задал перцу».

На Руси было всякое влияние: немецкое, французское… Был даже период, когда пошла «байронизация» русского мыслящего общества. И даже Евгений Онегин у Пушкина читал Адама Смита.

Но бывали и другие времена, когда русские боялись Запада, его проникновения и влияния, опасались за свою славянскую невинность.

«Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил?» – этот вопрос задавал Иван Сергеевич Тургенев в 1886 году, и его можно смело повторять и сто с лишним лет спустя. Этот вопрос и сегодня свеж, как роза в саду.

Вот эта двойственность (тяга и одновременно боязнь, приятие и неприятие Запада) вообще характернейшая черта русского народа.

Для Достоевского Европа была кладбищем с дорогими покойниками. Герцен видел грядущую гибель Европы, но не хотел в нее верить. А Ключевский считал, что «западная культура… это не свет, от которого можно укрыться, – это воздух, которым мы дышим, сами того не замечая…».

Лесков основную коллизию нашей российской жизни видел в вопиющем несоответствии между неограниченными возможностями развития страны, обладающей огромными природными богатствами, и ее нищетой и отсталостью по сравнению с передовыми странами Западной Европы.

Александр Скабичевский, оглядывая русское общество 80-х годов XIX века, изрек: «Сердце сжимается, как подумаешь, какая непроглядная средневековая мгла все еще продолжает царить среди нас, несмотря на все наши погони за Западом… Мы до сих пор еще стоим в своем умственном развитии на степени средневековой умственной исключительности, нетерпимости и светобоязненной близорукости» («Вопросы литературы», 1986, № 3).

Ох, уж эта Россия…

«Россия есть игра природы, но не ума», – говорит капитал Лебядкин в «Бесах».

И в заключение этой главы мнение нашего современника, журналиста и дипломата Александра Бовина:

«С Европой у России всегда были трудности. Европа нас не понимала, мы – Европу. Европа боялась русских солдат, Россия не жаловала европейские идеи. И хотя на географических картах Европа всегда была до Урала, на политических картах она заканчивалась где-то на линии Варшава – Прага» («Известия, 1999, 14 октября).

К разговору о Западе и Востоке мы еще вернемся. Ключевая тема. А сейчас вновь обратимся к не менее важной теме – к роли творческого потенциала иностранцев в русской духовной истории.

процитируем мы классика. И действительно, оставим несколько столетий русской истории позади (тем более что попытка разобраться кое в чем уже была) и махнем сразу в двадцатый век.

Поворотным пунктом российской истории стал октябрь 1917 года. Октябрьские ветры оказались губительными и до основания разрушили Россию царскую. На ее обломках возникла Россия советская.

Какие были надежды в феврале 17-го! Какие иллюзии! Какие были весенние упования!.. «Мы верим: Вселенную сдвинем!» – писал Петр Орешин. Но за февралем пришел октябрь, и вместо свободы Россия получила диктатуру. Жестокую и кровавую.