Читаем Когда родилась Луна полностью

― Тебе нужно хотя бы выглядеть полезной, пока ты идешь туда, иначе другие женщины во дворце начнут болтать, а это ему очень не понравится. Ты же знаешь, какой он.

Да. Я знаю, какой он.

Гребаный.

Садистский.

Ублюдок.

Я снова улыбаюсь ей.

― Спасибо. Я оставила свою… где-то.

Бормоча что-то себе под нос, она отходит, а затем поворачивается и начинает спускаться дальше вниз по лестнице, исчезая из виду.

Я продолжаю подниматься по извилистой лестнице, которая, кажется, тянется все выше и выше, изо всех сил стараясь считать уровни. Легче сказать, чем сделать, поскольку пролеты все разные. На некоторых лестница петляет в воздухе просторных атриумов, словно черная загогулина, ― атмосфера пропитана сладким, пьянящим запахом распустившихся цветов, склонивших свои светящиеся головки к окнам.

Я выхожу на уровень с высоким потолком, испещренным серебряными нитями, и величественной двустворчатой дверью прямо передо мной, которую охраняют два отряда Торнов, их наплечники вздымаются заостренными пиками. Серебряные шлемы закрывают большую часть их лиц, а крылья, расходящиеся по бокам, подчеркивают заостренные кончики ушей.

Каждый из них держит длинный железный меч острием вниз, обе руки обхватывают рукоять. Мечи чуть ли не длиннее меня.

При виде двери у меня перехватывает дыхание, что-то внутри моего мозга шевелится, как червяк, которого я никак не могу ухватить и рассмотреть.

Даже если бы не такое количество охраны, я почему-то уверена, что это то самое место.

Именно в этой спальне умерла Эллюин.

Мой взгляд мечется от охранника к охраннику.

― Мне нужно… протереть пыль, ― говорю я, взмахивая метелкой.

Никто из них даже не смотрит в мою сторону, хотя один поднимает бровь. Верно.

Разрешение идти.

Прочистив горло, я делаю шаг вперед, когда дверь распахивается, выпуская знакомый пепельный запах.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Я делаю шаг, опуская голову.

Замираю.

Парализованная.

В поле моего зрения попадает серебряный ботинок с шипами, и я оказываюсь в раскаленной атмосфере Тирота Вейгора. Сердце колотится.

Мысли путаются.

Уверена, что он смотрит на меня с едва скрываемой яростью в глазах, словно я жук, которого он хочет сжечь. Уверена, что сейчас он оформит свои калечащие мысли в слова, которые своими чудовищными кулаками сдавят мне горло. Я буду чувствовать себя маленькой, слабой и такой чертовски молчаливой ― мой язык станет слишком неповоротливым, чтобы говорить.

Наступает долгое молчание, и я замечаю, что одна моя дрожащая рука сжимает метелку, а другая тянется к кинжалу, который я засунула в глубокий карман своей юбки.

― Ты опоздала, Айда.

Чужое имя режет слух. Напоминает, что я не сестра Тирота ― по крайней мере, в данный момент. Я не та, кто отнял у него мать. Которую он ненавидит еще с тех пор, когда я была слишком мала, чтобы ненавидеть его в ответ.

Или даже понять.

Я заставляю свои пальцы ослабить хватку на оружии, которое обещала не использовать, вытаскиваю руку из кармана и сжимаю в кулак ткань юбки.

― Прошу прощения, сир. ― Я опускаюсь ниже, желая, чтобы мое сердце перестало колотиться так сильно. ― Я проспала. Больше такого не повторится.

У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя меня посмотреть в его жестокие, беспощадные глаза.

Один зеленый, как у Махи. Второй ― абсолютно черный, прямо как бездна его гниющей души.

Его черные волосы наполовину собраны сзади, а остальные свободно свисают вокруг плеч, доходя до локтей. Его борода, как всегда, украшена тройкой бусин.

Прозрачная. Коричневая.

Красная.

Он крупнее, чем я помню, ― на две головы выше меня и почти такой же широкий в плечах, как Каан, ― в его облике чувствуется едва скрываемый хаос, контрастирующий с его безупречным серебристым одеянием.

― Что ж. Приятно, что ты наконец появилась, ― говорит он с тем пронзительным спокойствием, которое всегда заставляло меня представить себя истекающей кровью от ножевой раны, о которой я и не подозревала. ― Скажи мне, Айда. Ты думаешь, что вынашивание моего бастарда дает тебе определенные… привилегии?

Мой разум пустеет так быстро, что, кажется, земля уходит из-под ног. Как будто весь дворец только что оторвался от зубчатого горного ландшафта и теперь раскачивается из стороны в сторону, пытаясь решить, в каком направлении ему падать.

И что мне на это ответить?

― У меня есть ребенок. Наследница, какой бы неуправляемой она ни была, ― выдавливает он из себя, как будто у него на языке вертится огненный шар разочарования. ― Мне не нужен еще один, и моя терпимость к твоему состоянию исчезнет, как только ты перестанешь быть полезной.

Мои внутренности завязываются в узел, слова застревают в распухшем горле.

― Я… Конечно, сир. Прошу прощения. И благодарю вас.

― За что?

― За вашу терпимость.

Определенно, я выбрала не ту служанку.

Между его бровей пролегает морщина, но она разглаживается, когда пергаментный жаворонок порхает рядом, и быстро возвращается, когда эта чертова штуковина опускается между нами и прижимается к моей груди.