— Брехня! — зло процедил Вернон.

«Филипп, ты старший преподаватель колледжа низшей ступени[10] на Лонг-Айленде. Том? Ты лечишь лошадей в Юте. А ты, Вернон? Я даже не знаю, чем ты занимаешься! Не исключено, что торчишь в какой-нибудь дыре и ссужаешь деньгами обманщика гуру».

— Ничего подобного! — возмутился Вернон. — Ничего подобного… Будь все проклято!

Том не мог произнести ни звука. Ему показалось, что у него скрутило кишки.

«И кроме всего прочего, — продолжал отец, — вы не умеете ладить друг с другом. Не научились сотрудничать, быть братьями. И вот я начал задумываться: чего же я достиг? Сумел ли научить сыновей ощущению независимости? Сумел ли научить ценить труд? Полагаться на самих себя и заботиться друг о друге?»

Он помолчал, а затем почти выкрикнул:

«Нет! После всего, что я дал, после всех ваших школ, Европы, рыбной ловли и походов оказалось, что я вырастил неудачников. Боже, это моя вина, что все так получилось. Но все обстоит именно так, а не иначе. А потом я обнаружил, что умираю. И поддался панике. Как теперь исправить ошибки?..»

Максвелл учащенно дышал. Его лицо горело.

«Ничто не заставляет так задумываться о серьезных вещах, как смрадная гримаса смерти. Пришлось решать, что делать со своей коллекцией. Одно я знал точно: никакому музею и никакому университету я ее не отдам — чтобы на нее пялились и злорадствовали всякие ученые придурки?! И в паршивый аукционный дом тоже не отдам — не будет того, чтобы торговцы наживались на плодах упорного труда всей моей жизни и раздавали на все четыре стороны то, что я с таким трудом собирал воедино. Не дождутся!»

Он вытер лоб, скомкал в руке платок и махнул в объектив.

«Я всегда планировал оставить коллекцию вам. Но когда дошло до дела, понял, что хуже навредить вам нельзя. Немыслимо отдать вам полмиллиарда долларов, которые вы не заработали».

Максвелл снова обошел стол, грузно опустился в кресло и достал из кожаного ящичка новую сигару.

«Смотрите, смотрите — курю. Мне теперь поздно бросать».

Он отрезал кончик и закурил, облако синего дыма сбило автофокус камеры, и изображение, пытаясь вновь обрести резкость, задергалось. Но вот облако сместилось влево, и угловатое, симпатичное лицо Максвелла Бродбента опять стало четким.

«Тогда-то меня и осенило. Это была блестящая мысль. Всю свою жизнь я раскапывал могилы и торговал богатствами из гробниц. Я знаю все хитрости, как прятать усыпальницы и как устраивать в них ловушки. Знаю все трюки».

Максвелл помолчал, сцепил пальцы и подался вперед.

«Вам предстоит заработать деньги. Я устрою так, чтобы меня похоронили вместе с моими сокровищами в каком-нибудь местечке в этом мире. Предлагаю вам меня найти. Если вам это удастся, вы ограбите мою могилу и получите все. Таково, сыновья, мое предложение».

Он с шумом выдохнул и попытался улыбнуться.

«Но предупреждаю: задача непростая и опасная. Хотя в жизни нет ничего легкого, чем бы стоило заниматься. Прикол в том, что у вас ничего не получится, если вы не будете помогать друг другу».

Максвелл опустил массивный кулак на стол.

«Вот вкратце и все. При жизни я сумел сделать для вас очень мало. Постараюсь загладить вину своей смертью».

Он встал, обошел камеру, потянулся, собираясь выключить, но вдруг передумал, и на экране появилось его гигантское размытое лицо.

«Мне всегда были чужды сантименты — поэтому говорю вам просто „до свидания“. До свидания, Филипп, Вернон и Том. И удачи вам. Я вас люблю».

Экран потух.

5

Том сидел на диване, не в силах пошевелиться. Первым пришел в себя Хатч Барнаби. Он поднялся и, чтобы прервать молчание, деликатно кашлянул.

— Фентон, похоже, мы здесь больше не нужны. Сержант кивнул и, внезапно покраснев, неуклюже встал. Лейтенант посмотрел на братьев и вежливо коснулся полей шляпы.

— Как вы понимаете, это дело полиции не касается. Так что… гм… разбирайтесь сами.

Детективы двинулись к арочному проходу, который вел в коридор. Им не терпелось выбраться из этого дома.

— Офицер Барнаби! — хрипло бросил им вслед Филипп.

— Слушаю вас, — обернулся Хатч.

— Я надеюсь на вашу скромность. Не будет никакой пользы, если… весь мир бросится на поиски могилы нашего отца.

— Разумеется. Не следует никому об этом говорить. Нет никакого смысла. Пойду отправлю обратно криминалистов. — Барнаби попятился в коридор, и вскоре все услышали, как хлопнула массивная входная дверь.

Братья остались наедине.

— Вот сукин сын! — процедил Филипп. — В голове не укладывается. Настоящий сукин сын.

Том заметил, как побелело его лицо. Он знал, что брату не так уж хорошо живется на профессорскую зарплату. Ему требовались деньги. И, надо думать, он уже начал тратить в счет будущего наследства.

— Что будем делать? — спросил Вернон.

Его слова повисли в тишине.

— Абсурд! — выдохнул Филипп. — Упечь в могилу творения дюжин старых мастеров, не говоря уже о бесценном нефрите и золоте майя! — Он вынул из кармана пиджака шелковый платок и промокнул лоб. — Старик не имел на это права!

— Так что будем делать? — повторил Вернон. Брат недоуменно уставился на него.

— Разумеется, искать могилу.

— Каким образом?