Настя хорошо знала эту женщину. Она была матерью сбежавшей жены. Поэтому, пропустив Костю в дом и предложив ему чистое ведро, она вдруг попросила:

– А ты не уходи?!

– И то, – Костя поставил уже наполненное водой ведро на пол и легко остался. Он снял куртку, пошел в ванную, умыл лицо, вытер его большим чистым своим платком и прошел за Настей на кухню.

Она заварила чай в большом ярком чайнике, поставила на стол такие же веселые две чашки. Насте говорить не пришлось, говорил Костя. Он говорил, говорил, а для Насти это было немым каким-то фильмом.

Она видела только движение его, жесты, он хватал себя за голову, взбрасывал руки вверх, будто молился.

А Настя сидела молча и не слушала его. Будто защищала свою женскую суть от яростного гнева чужого мужчины.

Костя и не думал остановиться в своих бурных обвинениях покинувшей его жены.

Наконец он заметил, что Настя его не слушает. Чуть смущаясь, поинтересовался:

– Утомил я тебя? – он отхлебнул из фляги, глотнул и чая.

Настя долго не отвечала.

Она хотела рассказать Косте о розовом румянце чаек, о их восторженной красоте. И какой это был сегодня распрекрасный рассвет. И она, дождавшись паузы, сначала неуверенно, а потом осмелясь, поведала Косте об этом своем утре, красота которого стала теперь частью ее жизни.

Она говорила, говорила, рассказывала и вдруг обнаружила, что Костя не слышит её. Он смотрел на нее в упор, но при полном своем отсутствии на этой кухне.

Диалога не случилось. Когда Настена это поняла, она будто очнулась.

– Извини, Костя, я к тебе с такой ерундой.

Костя встал и молча взял в руку ведро с водой, хлебнул из фляги и открыл дверь на выход. Настя, очень огорченная такой беседой, как бы через зловещую стену, пролепетала:

– Пока, пока.

И вдруг Костя неожиданно обернулся и, расплескивая воду из ведра, придерживая дверь, пока Настя её не успела закрыть.

– Так, говоришь, они розовые?

Услышав Настино подтверждение, побежал вниз по лестнице и оттуда уже донесло эхом:

– Спасибо, Настя.

Настена вернулась в квартиру, стала убирать чашки со стола и мыть их. Значит, он всё-таки слышал её. Слушал и слышал.

И Настя с тревогой стала ворошить свою память, чтобы она отдала пропущенный ею рассказ соседа, такой длинный и искренний. Не могла же она его забыть.

Настя, напрягаясь, вспоминала мелкие подробности из текста Кости и интонацию его, надрывную очень.

И не вспоминалось что-то главное, пропущенное ею в обывательском равнодушии, что-то главное.

Она поняла, что не сказала и не сделала для соседа что-то главное, упустила момент участия и не стала поэтому частью его жизни, как чайки сегодняшнего утра.

О которых Костя-таки услышал. И уточнил, впрямь ли они розовые.

“Жаль, почему-то он мне не поверил”, – подумала Настена. – “И правильно сделал”, – с горечью и досадой подумала о себе Настя.

И еще она подумала, что не заслужила увидеть румянцевых птиц. Наверное, это показали кому-то другому. Хотя набережная и казалась ей пустой.

А Костя мыл машину и размышлял о горькой своей участи оставленного, думал о том, что никогда не видел розовых чаек, хотя жил всё это время у реки, и окна его квартиры выходили прямо на реку. Но жена не любила просыпаться от солнца, слишком рань. И поэтому окна в спальне были туго зашторены.

И еще Косте подумалось, что надо будет встать как-нибудь пораньше и выйти на набережную.

Хотя розовость чаек можно увидеть, если отдернуть шторы в спальне.

“Вот приду и отдерну эти темные шторы”, – решительно подумал Костя. Он наклонился над открытым капотом и не мог видеть, что во двор входила красивая женщина, горделиво и как-то вздернуто поглядывая по сторонам. А увидев Костю у машины, она решительно направилась к нему.

А Костя тихо улыбался своим планам, красивым и интересным, и радовался возможности отдернутости штор.

А женщина, вошедшая во двор, цокая высокими каблучками, уже вскинула уверенно руки для извинительного приветствия. Ничуть не сомневаясь в том, что её извинения будут приняты и оценены очень дорого.

Яркая тетрадь,

5 декабря 2021

Недвижимость

Она всегда обожала комфорт, полностью отдавалась его власти. И даже когда понимала, что он пожирает другие важности в ее жизни, все равно не сопротивлялась, все должно быть в комнате рядом на расстоянии вытянутой руки, чтобы как можно реже вставать с широкого дивана, который был усеян подушками разного калибра: от милых думочек, до ярких узорчатых подушек – под голову, локти, спину, и под бочок была специальная, простроченная плотная и ласковая подушечка, которая чувствовала каждый изгиб спины.

Но случился необычный казус какой-то.

Однажды она по привычке, и по нраву своему, пристраивалась в подушечной своей богеме, как вдруг она не смогла сдвинуть с места привычную пышную, набитую исключительно гусиным пухом, давно знакомую свою подушенцию.

Именно её, ту, которая всегда послушно ложилась под ухо, сейчас оказалась тяжелой и неподъемной. Ее нельзя было сдвинуть с места, будто она посмела превратиться в китайскую стену.