Читаем Код Независимости полностью

Она хотела было присесть за зеркальность стола, где она любила долго посидеть и понаблюдать жизнь этого таинственного дома – банка. Но, глянув еще раз на тяжелое саркофаговское достоинство стола, она испугалась вдруг и решительно покинула банк.

Ирина ехала на такси, совсем уж неожиданно для себя, к дочери.

Она была сильно раздосадована, что у нее сегодня не случилось деловое утро, о котором она так мечтала каждый раз, хотя на него деньги были.

Дочка слегка опешила от такого раннего ее визита, но тут же умчалась на плач ребенка.

Ирина сняла с себя шубу и долго думала, куда бы пристроить её. Вешалка была вся утыкана детской одежкой.

У дочери было трое детей, Ирина почему-то никогда не называла их внуками, а они ее – бабушкой.

Дочка кормила кашей самого младшего за специальным высоким столиком. Двое других сидели уже за общим столом и ели ту же кашу.

Ирина налила себе воды из чайника и нервно плюхнулась на стул рядом со старшим внуком.

– Мама, что случилось? – без интереса спросила дочь Валентина.

Ирина подробно, длинно и возмущенно рассказала о случившемся с ней в банке.

Валентина ничего не поняла, пожала плечами.

– Какая разница, кто тебя обслужит.

Ирина была сильно раздосадована непониманием дочери.

– Тебе не понять, – грустно констатировала она.

Она и себе-то боялась признаться, какой важности был для нее этот ритуал вклада денег и беседы при этом с Виктором Павловичем. Она чувствовала в эти минуты какую-то редкую свою значимость, и даже величие. И это состоянием было приятным и новым для нее. Обходительность, с которой Виктор Павлович поднимал ее в собственных глазах, очень нравилась ей. И каждый раз, относя даже незначительную сумму в банк, она ощущала себя постоянным членом какого-то тайного общества или клуба. Все от того, что от Виктора Павловича исходило чистейшее бескорыстное уважение к ней, и иногда – восхищение.

А теперь этого уже никогда не случится.

– Мама, кашу будешь?

Ирина только вздохнула в ответ.

Ирина вдруг потеряла интерес ко всему происходящему и пошла в коридор.

Надевая шубу, она увидела свое нерадостное лицо в зеркале и удивилась сходству его с потухшим лицом кассирши из банка.

– А чего приезжала? – спросила дочь.

Ирина достала из сумки конверт с деньгами, который ей не предъявил волшебства общения с Виктором Павловичем, и отдала его дочери.

И сразу почувствовала облегчение, от того, что поняла, она больше не сможет пойти в банк, и не станет копить деньги для визита туда.

Банк для неё лопнул. Она криво так улыбнулась.

– Купи что-нибудь детям.

Увидев на глазах дочери намек на слезы, Ирина быстро вышла из квартиры. Уже на площадке было слышно ей, как заплакал младший, и нежное сюсюканье с ним дочери.

Ирина вышла на улицу. И пошла пешком домой, хотя это было достаточно далеко. Но ее это не пугало.

Светило солнышко, и в его лучах быстро стройнели сосульки, свисавшие с крыши дома.

“Невероятная солнечная диета”, – подумала она о худых сосульках.

Ирина давно не ходила пешком. Шуба была тяжеловата для такой погоды, и вдруг Ирина увидела на ярком солнце, как облезли обшлаги рукавов. И воротник тоже был битого вида. И она подумала, что пора отдать шубу эту соседке Нонне, которая давно смотрит на нее с вожделением.

А в банк она может пойти и в пуховике. Хотя Ирина знала уже, что это будет совсем не скоро.

И то, если об этом попросит дочь. У нее вечные финансовые разлады.

Ирина думала еще о том, что за жизнь она проживает, если увольнение какого-то клерка сподвигнуло ее на поступки совсем несвойственные ей раньше.

И эти перемены в себе она наблюдала хоть и настороженно, но с возможной радостью.

Ей капнуло на лицо с сосульки. И потекло по лицу.

Ирина вытерла лицо ладошкой, а со стороны можно было подумать, что она плачет.

Яркая тетрадь,

14 января 2022

У Вовки было так много жизни, что он не знал, куда потратить время этой самой жизни. Свободное – оно казалось ему обузным и скучным, сильно тяготило его, двадцатилетнего молодого человека.

Он донимал всех вопросами о смысле этой жизни, от него отбивались как могли – кто иронией, кто сарказмом, кто отшучивался.

А Вовка злился на невнимание к себе, случился, в результате, мрачным нахохленным типом, не вызывающим никаких симпатий у окружающих.

Сегодня мать пристала к нему с просьбой, ей нужно было на рынок. Это был особенный какой-то день в её непостижимом нравственном календаре, когда надо было отпустить птиц на волю. А для этого их нужно было сначала купить на птичьем рынке, доехать до ближайшего парка и только там выпустить из коробки.

Сколько Вовка помнил себя, в семье в этот день выпускали пернатых. Пока Вовка был маленький, то ему давали в руку птичку, и он ее выпускал в открытое для этого окно, хотя на улице было еще довольно холодно.

Вот и сегодня мать растолкала его в теплой постели и попросила очень робко – съездить с ней за птицами.

Вовке было тошно и зло от её тихой просьбы, но отказать он не посмел почему-то, и они поехали.