Вечером, как обычно, щедро заплатив стражникам, он прокрадывается к пану Матушевскому, и они вместе пишут письмо. Рука у Матушевского дрожит от холода, когда он выводит в верхней части страницы: «Нунцию Висконти», а потом еще много раз, когда упоминаются другие знакомые имена. Это письмо нужно написать сейчас, когда со смертью короля умирает старый порядок и рождается нечто новое. Сейчас, после смерти старого короля, когда все перевернулось с ног на голову, когда левая сторона переходит на правую, и наоборот. Пока не установился новый порядок, пока не начали действовать новые канцелярии и нерушимые – казалось – законы не размякли, точно сухой хлеб в воде, и пока все, кто до сих пор находился на вершине, тревожно озираются: с кем стоит заключить союз, а с кем лучше порвать; именно теперь есть надежда, что это письмо возымеет действие. Яков требует, чтобы его отпустили. А если нунций сочтет освобождение преждевременным, то все равно просит вмешаться, поскольку он, Яков, страдает в тюрьме от тесноты и бедности. Монахи задерживают посылки от родных и близких, не позволяют дышать свежим воздухом, пребывание на протяжении более двух лет в холодной комнате у подножия башни уже подорвало его здоровье. А ведь он благочестивый католик, полностью предан Церкви, и близость Пресвятой Девы еще более укрепила его веру, впрочем, и до того сильную и праведную.

Они заканчивают первую часть письма, теперь остается самое главное, только не очень понятно, как это написать. Яков с Матушевским мучаются весь вечер, сжигают несколько свечей. К утру вторая часть послания также готова. Вот что получилось:

Будучи в вечном долгу перед нашими великими покровителями, то есть епископом Каетаном Солтыком, а также Юзефом Анджеем Залуским, которые согласились принять нас в своих владениях, а также Катажиной Коссаковской, нашей великой благодетельницей, мы решительно отвергаем любые подозрения, будто от нас исходят обвинения войславицких евреев в том, что они используют христианскую кровь, и утверждаем, что ужасное убийство, направленное против учения Святой церкви, было совершено, однако без сознательного участия нас, добрых католиков.

Как безвластие влияет на движение экипажей по Краковскому предместью

Говорят, что в Варшаве невозможно снять жилье, а на Краковском предместье творится нечто невообразимое. Все мало-мальски состоятельные особы выезжают в собственных экипажах, так что моментально возникают заторы и ужасное столпотворение.

Агнешка научилась пускать хозяйке кровь, однако в последнее время это не помогает. Днем Коссаковская держится хорошо, но ночью не может спать, ее бросает в жар, начинается сердцебиение. Доктора вызывали уже три раза. Может, ей следует остаться дома, в Буске или Кристинополе? Где, собственно, дом Катажины Коссаковской?

Как только король умер, она бросилась в столицу и тут же сговорилась с Солтыком, намереваясь поддержать курфюрста Фридриха Кристиана[183] в роли нового правителя. Епископская карета, в которой они сейчас едут к гетману Браницкому, чтобы посовещаться по поводу политической ситуации, застряла на Краковском предместье неподалеку от улицы Свентокшиской. Коссаковская сидит напротив грузного, истекающего потом Солтыка и говорит низким, почти мужским голосом:

– Глядя на наших любимых мужей, братьев и отцов, в чьих руках находятся наши судьбы, как не усомниться в возможности навести порядок в стране? Вы только поглядите на них, ваше преосвященство! Один увлекся новомодной алхимией и ищет философский камень, другой отдает предпочтение живописи, третий играет по ночам в столице и спускает доходы, которые дают владения на Подолье, четвертый… нет, вы только взгляните! Лошадник, огромные средства тратит на арабских жеребцов. Это я еще забыла упомянуть тех, что стихи пишут вместо того, чтобы заниматься счетами. Да, и прибавьте к ним тех, кто рядится в напомаженные парики, в то время как сабли покрываются ржавчиной…

Епископ, похоже, ее не слушает. Он смотрит в щелочку между занавесками; они проезжают костел Святого Креста. Епископ тревожится, поскольку снова по уши в долгах. Похоже, единственная неизменная и при этом болезненная вещь в жизни епископа – долги.