Этот враг хорошо известен и даже близок, что делает его врагом злейшим. Хорошо зная неприятеля, ты знаешь, куда нанести рану, куда ударить. Хотя можешь причинить боль и себе самому. Есть в такой схватке с близким врагом какое-то странное, извращенное удовольствие: как будто бьешь самого себя, но в то же время избегаешь ударов. В любом случае, когда появляется эта мысль (неизвестно, чьей головой порожденная), воцаряется тишина, и все молча размышляют. Не знают, что сказать. Идея состоит в том, чтобы вписать в прошение седьмой пункт:

– Ничего подобного в Книгах нет, – мрачно говорит Нахман.

– В Книгах есть всё, – отвечает ему Яков.

Прошение они подписывают в молчании. Ставят свои подписи и новички: Арон бен-Шмуль из Черновцов и Мейер бен-Давид, который приехал со всем своим семейством, Мошек бен-Яков из Бухареста и Анчель, что так нервно хихикал. Прошение отвезет Моливда, и если архиепископ согласится, они отправят официальную делегацию.

Наконец, уже после того как документ подписан, Нахман требует, чтобы его выслушали, – он уговаривает Моливду, чтобы тот своим красивым, со множеством завитушек почерком добавил еще одну фразу:

В последнюю ночь к Моливде приходит понравившаяся ему девушка, Танна. На мгновение он думает, что это Хая, можно сказать, что она ее копия – те же широкие бедра и плоский живот. Танна немного робеет, Моливда тоже. Он пододвигается, девушка тихонько ложится, прикрыв руками лицо. Моливда начинает поглаживать ее по спине, на ощупь напоминающей шелк.

– У тебя уже есть суженый? – спрашивает он по-турецки, потому что девушка похожа на валашку.

– Был, но остался там.

– Возьмешь себе другого?

– Я не знаю.

– А меня хочешь?

– Хочу.

Моливда нежно отводит ее руки от лица, Танна обнимает его и приникает к нему всем телом.

О том, что божественность и греховность накрепко связаны между собой

– Почему для вас такое значение имеет библейский Иаков? – спрашивает Моливда, когда Нахман, верхóм, провожает его в Каменец. – Я этого не понимаю.

Нахман дает замысловатое объяснение. Моливде приходится просеивать все это через сито собственного языка, поскольку разговаривают они частично на древнееврейском, частично на польском. Древнееврейский усложняет, потому что слова многозначны. Но и по-польски то, что говорит Нахман – певучим голосом, будто читает на память какую-то книгу, – тоже выразить трудно. Для таких вещей не хватает слов. Польский язык не очень искусен в подобных вопросах и несведущ в теологии. Вот почему в Польше вся ересь груба и безвкусна. Вообще-то, говоря по-польски, никакой ереси и не создашь. Польский язык по природе своей склонен к ортодоксальности.

– Но это было благословение, полученное путем обмана и воровства, – добавляет Моливда.

– Именно. Иаков сам ослушался закона и обманул отца. Он вышел за рамки закона и поэтому стал героем.

Моливда мгновение молчит.

– Но потом, уже став патриархом, Иаков соблюдал закон. Вот такое лукавство: когда тебе удобно – ты против закона; а когда закон полезен для твоих целей – ты его защищаешь… – Он смеется.

– Верно. Помнишь, как Иаков не позволил своей Рахили забрать идолов, терафимы? – спрашивает Нахман.

– Почему?

– Здесь Иаков совершает ошибку. Вместо того чтобы признать божественность, заключенную в терафиме, Иаков предпочитает избавиться от нее, ибо она содержится в идолах, то есть он не допускает в нашу веру святость, существующую в другой, чуждой форме. Но Рахиль понимает, что божественность может быть воплощена даже в идоле.

– Женщины иногда бывают мудрее.

– Они меньше цепляются за слова.

– Хая, дочь Шора, тоже?

– Она не совсем женщина, – серьезно ответил Нахман.

Моливда начинает смеяться.

– Я тоже ее хотел, но Яков не позволил, – говорит он.

Нахман молчит. Они едут вдоль Днестра, река вьется по правую руку, исчезает и снова появляется. Вдали уже виднеются огромные крепости Хотина и Окопов.

– Яков – обманщик, – подначивает Нахмана Моливда, но тот делает вид, что не слышит. Отзывается лишь тогда, когда полностью открываются величественные очертания крепости и лежащего у ее подножия города.

– Ты знаешь, что Баал-Шем-Тов родился там, в Окопах? – спрашивает Нахман.

– А кто это?

Нахман, удивленный его невежеством, поспешно отвечает:

– Великий мудрец.

Они съезжают с главной дороги, на всякий случай, хотя равнина практически плоская и укрыться все равно негде.

– Я тебя, Моливда, очень уважаю. И больше всего за то, что ты человек добрый. И Яков тебя любит. Ты помогаешь нам как никто другой. Только я не знаю почему. Зачем тебе это?

– Корысти ради.