Читаем Книга судьбы полностью

– Чепуха какая! Смешно! Хочешь, чтобы я сказал им, что на фронт пойду только с мамой? Буду с мамочкой вместе воевать?

И так всегда. Любой спор заканчивался шутками, смехом, Масуд тормошил меня, целовал в щеку.

И наступил день, когда с тысячами своих сверстников отправился проходить военную подготовку и Масуд. Мои дни и ночи превратились в молитвенный коврик, расстеленный перед Господом, я неустанно вздымала руки к небесам, молясь о том, чтобы война скорее закончилась и мой сын вернулся домой.

Уже семь лет наша жизнь была отравлена этой войной, но никогда еще я не воспринимала так явственно ее ужасы. Каждый день тянулись погребальные процессии, я все пыталась понять, в самом ли деле убитых и раненых стало больше или их всегда было так много, а я не замечала. Куда ни пойди – всюду такие же матери, как я. Я научилась инстинктивно различать их. Отдавшись на милость немилосердной судьбы, мы надломленными голосами утешали друг друга, а страх в глазах выдавал: все мы отчаянные лжецы.

Масуд завершил обучение, но чуда не произошло – война все длилась. Пристроить его в тылу мне не удалось, так что настал день, когда я взяла Ширин за ручку и мы пошли провожать Масуда на фронт. В униформе он казался повзрослевшим, в его ласковых глазах застыло мрачное предчувствие. Я не сумела сдержать слезы.

– Мама, пожалуйста, – взмолился он. – Не поддавайся горю, ты должна позаботиться о Ширин. Посмотри, как держится мать Фарамаза, как спокойно все родители прощаются с сыновьями.

Я обернулась и поглядела на них. Мне показалось, что все матери плачут, даже если не проливают слез.

– Не беспокойся обо мне, дорогой, – сказала я. – Все хорошо. Через час я перестану плакать, пройдет несколько дней – и я привыкну к тому, что тебя рядом нет.

Он поцеловал Ширин, попытался ее рассмешить. Мне он шепнул:

– Обещай: когда я вернусь, я застану тебя такой же красивой, здоровой и сильной.

– А ты обещай, что вернешься невредимым.

До последней минуты я не сводила глаз с его лица, я бежала за поездом, когда тот тронулся, я пыталась запечатлеть каждую черту Масуда в моей памяти.

Лишь через неделю я осознала сам факт, что он уехал на фронт – примириться с этим я так и не смогла. Я тосковала по нему, я тревожилась из-за опасности, которой он подвергался, и мне поминутно не хватало его помощи. Теперь, когда он уехал, я вдруг поняла, как много он делал, от скольких забот меня избавил. Я подумала: мы склонны принимать помощь как должное и не замечаем великодушных усилий того, кто нам помогает. Теперь, когда мне пришлось все делать самой, я научилась ценить все, что делал для меня Масуд, и сердце сжималось каждый раз, когда я выполняла что-то из его “обязанностей”.

– Я глубоко переживала казнь Хамида, – делилась я с Фаати, – но, по правде говоря, на моей повседневной жизни его смерть никак не отразилась, ведь он никогда ничего не делал по дому. Мы оплакали смерть отца и мужа и через несколько дней вернулись к обычной жизни. Но отсутствие человека, который принимает непосредственное участие в жизни семьи, ощущается гораздо острее и к этому никак не привыкнешь.

Целых три месяца понадобилось нам, чтобы хоть как-то приспособиться к жизни без Масуда. Ширин, всегда такая жизнерадостная, почти перестала смеяться и каждую ночь – а то и по несколько раз за ночь – просыпалась, усаживалась и громко плакала. Я находила покой только в молитве. Я часами не сходила с молитвенного коврика, забывая и о себе, и обо всех окружающих. Я могла забыть даже о том, что Ширин толком не поела, не заметить, как она уснула над учебниками или перед телевизором.

Масуд звонил так часто, как мог. Всякий раз после разговора с ним я на сутки успокаивалась – а потом меня вновь одолевала тревога и, словно камень, катящийся под гору, с каждой минутой тревога набирала размах и скорость. Когда две недели прошли без весточки от него, я места себе не могла найти от страха и начала обзванивать родителей его друзей, кого отправили служить вместе с ним.

– Дорогая моя, рано еще беспокоиться, – снисходительно пеняла мне мать Фарамаза. – Мне кажется, мальчик вас избаловал. Они же не у тетушки гостят, чтобы звонить домой всякий раз, как вздумается. Порой они несут службу в таких местах, где и умыться-то невозможно, не то что позвонить. Потерпите хотя бы месяц.