Читаем Книга странствий полностью

Оказалось, что это странное бульканье является смехом Жака. Крестьянин потряхивал головой, небольшие глаза его почти закрылись, среди зарослей бороды, демонстрируя крепкие темно-желтые зубы, открылся рот, и из него доносилось: «Охе-хе-хе-хе!»

– Ты чего? – неприязненно спросил Эрмон.

– Как ты от палки-то бежал – не любишь, значит, – продолжая хекать и булькать, проговорил Жак. – Ну ты и воин! Вот так воин! Это не от меня, а от тебя все сарацины разбегутся. Да столкнул бы его самого с его ходулями в лужу. Так нет, удираешь, как заяц от лисы. Охе-хе-хе!

Эрмон аж затрясся от злости, понимая, что крестьянин прав.

– Гусак! Истинно гусак длинношеий! Все уже забыли, а он только смеяться начал. Закрой рот! – зло крикнул он на Жака и показал движением пальцев, как тому надо закрыть рот. – И потом, я не удирал, – Эрмон быстро посмотрел на Жака и, гордо вскинув голову, закончил: – …а препроводил пастуха к Андрэ, чтобы тот мог расплатиться за овцу.

Тут уже смех одолел всех. Звонким колокольчиком заливалась Клодин. Булькал и хекал Жак. Добродушно смеялся Андрэ. Эрмон сверкнул глазами и, махнув рукой, тоже засмеялся. Жак перестал смеяться так же внезапно, как и начал, а закрыв рот, недоверчиво спросил:

– Что, до Иерусалима правда далеко идти?

В ответ Андрэ лишь развел руками:

– Впереди еще несколько стран. До осени, думаю, дойдем.

Кража, которую так неудачно пытался совершить Эрмон, была не первой и не единственной в среде паломников. Несведущие в географии крестьяне плохо представляли себе, где находится Иерусалим и сколько нужно до него идти. Вскоре припасы, взятые из дома, кончились, денег не было, воровство стало повсеместным, а затем и вовсе перешло в разбой.

Андрэ в этом не участвовал. Он пытался пополнять запасы охотой, принося то убитого кролика, то барсука, то голубя. Клодин собирала ягоды, травы, выкапывала коренья. Но Эрмон с Жаком, несмотря на различие характеров и разницу в возрасте, – впрочем, кто в те далекие времена точно знал свой возраст? – очень сдружились и вместе отправлялись красть, а то и просто отбирать у хозяев все, что заблагорассудится. При этом благочестивые пилигримы как-то забывали, что они отправились в далекий путь со святой целью – не только отобрать Гроб Господень у неверных, но и защитить от них братьев-христиан. И проходя по странам Европы, в большинстве своем христианским, преспокойно грабили местное население.

Жак, никогда ранее не бравший чужого, очень быстро этому научился. Ему импонировала идея брать, ничего не давая взамен, словно свободные охотники в никому не принадлежавшем лесу. Причем забирали не только продовольствие: Жак, со свойственной ему крестьянской обстоятельностью, захватывал и одежду, и горшки, и даже старые подковы – в хозяйстве все сгодится. После возвращения он долго рассматривал и разглаживал принесенный предмет, а затем старательно прятал его на дно телеги, прикрывая сеном.

Для Эрмона это служило еще одной темой для насмешек. У него теперь был постоянный объект для его зловредных шуток.

– Ну, и для чего тебе эта старая подкова? Она такого размера, что сквозь нее можно протащить две ноги твоего боевого коня. Смотри, перегрузишь возок, кляча не дотянет до Иерусалима, и тогда сам возок потащишь. Впрочем, тогда твои подковы и пригодятся – мы ими тебя и подкуем для резвости.

– Мне кажется, ухаживая за девушкой, не стоит бесконечно высмеивать ее отца, – осторожно шептал Эрмону Андрэ после очередной шутки.

Эрмон отмахивался. А Жак не обижался – ему как будто нравился скорый на язык, веселый, шумный юноша. В ответ на шутки Эрмона он пожимал плечами и скреб щеку. Жак пугался лишь, когда Эрмон говорил о том, что лошадь сдохнет. Тогда он начинал беспокойно ходить вокруг животного, любовно оглядывая и ласково похлопывая его.

– Кыш! – махал он руками на дочь, когда та, устав, пыталась присесть на край тележки.

– Что за дурацкая башка! – тут же вступался за девушку Эрмон. – Клянусь апостолом Петром, ты, Жак, пренебрегаешь здравым смыслом. Давно тебе следовало поменяться местами со своей кобылой. Пускай она лежит на сене, а ты вези. И все довольны будут.

Сам Жак всегда шел рядом с телегой, не позволяя себе напрягать животное. И Жака можно было понять – он был единственный, в чей возок была запряжена лошадь. Остальные крестьяне если и везли с собой в далекий Иерусалим свой скарб и малых детей, то их телеги тащили подкованные быки.

Однажды ночью, когда паломники уже находились на венгерских землях, Андрэ, спящий под телегой с накрученным на руку поводом лошади, чтобы не увели воры, был разбужен восклицаниями Клодин. Он выбрался из-под телеги и обнаружил, что Клодин стоит на коленях перед лежащим на траве человеком. Быстро приблизившись, Андрэ увидел распростертое тело Жака, виноватое лицо Эрмона и понял, что случилось несчастье. Размазывая по усталому, грязному лицу пот и слезы, Эрмон рассказал, что произошло.