— Что? Стоит двенадцати солдат? Но ведь евреи не воюют, — щеки императора раскраснелись. — Пошлите за этим искусственным человеком. Я должен сам его увидеть. И за раввином. Да-да, конечно, за раввином тоже.

— А что же пара алхимиков, ваше величество? — отважился напомнить Киракос.

— Алхимики пусть продолжают работать. Я хочу, чтобы все в этом городе занимались тем, чтобы дать мне вечную жизнь. Да, и доставьте сюда того портного, который работал над моим последним камзолом. И пусть готовят печи на кухне — печь придется много.

— Тот портной на самом деле… еврейский сапожник…

— Да что ты такое несешь, Вацлав? Сапожник, который портной, который на самом деле еврей?

— Не сам портной — сапожник, — поправил Киракос, — а его прекрасная жена.

— Значит, жена еврейского сапожника — тот самый портной, вернее, портниха, которая сшила мой камзол? Чем же все это закончится? Евреи захватят власть?

— Она самая красивая женщина в Праге, — заметил Киракос.

— Самая красивая женщина в этом городе, которую я ни разу в глаза не видел? Самая красивая? Я должен оценить ее красоту. Приведите ее ко мне, и раввина тоже, и еще эту штуковину… ну, голема. Подумать только — все это происходит прямо у меня под носом, а я и ведать ни о чем не ведаю! Где был мой двор? Что они там вообще делают? А совет — он сегодня собирался? Где этот тошнотворный мерзавец Румпф, ему положено всем управлять, а он только груши околачивает! Где Розенберг? Оторвите его, наконец, от жены — все равно у них ни черта не получится.

Император вскочил с кресла и заметался по галерее.

— А эта швея, еврейка, — что у нее самое привлекательное?

— Никто ее настолько подробно не видел, ваше величество, — ответил Вацлав.

— Ее лицо, — сказал Киракос, — и ее тело.

— Но ведь это получается все, разве не так? Я должен ее увидеть. Я должен ее получить.

— Она никуда не ходит без своего мужа. Их обычаи…

— Да будь ты проклят, Вацлав! Скажи, Киракос, как это тебя угораздило на нее наткнуться?

— Киракос прячется за стенами их купальни и подглядывает, ваше величество.

— Ничего подобного.

— А ты, Вацлав, как ее высмотрел, могу я спросить?

— Я знаю Рохель с детства, ваше величество.

— Рохель, значит, — осклабился Киракос.

— Теперь все ясно, — объявил император. — Это целый заговор с целью держать меня в неведении. Где этот мерзостный служка? На кухне должно быть хоть что-нибудь, что я смог бы съесть прямо сейчас. Варенье, кусок хлеба… И Пуччи сюда… нет, сперва певцов, пусть они исполнят «Первую книгу мадригалов» Монтеверди. Музыкантов, этих змеев свернувшихся, весь мой оркестр. Горячее вино с пряностями. Ну, живо.

— Ваше величество, а вы бы не хотели немного отдохнуть? Позвольте мне помочь вам улечься в постель.

— В постель, Вацлав? Я не хочу в постель. Сейчас день, и я собираюсь познакомиться с самой красивой женщиной в Праге. Больше того, я должен познакомиться не только с этой еврейкой, но и с человеком-големом — и ты смеешь предлагать мне улегся в постель? Вот ее я точно в постель уложу. Значит, она замужем? Тем лучше. Как насчет права первой ночи, которое прежде супруга всегда принадлежит дворянину, королю, боже ты мой, императору?!

— Этот старый обычай, ваше величество, уже давно вышел из моды.

— В самом деле, Вацлав? А у меня не вышел.

21

Голем Йосель, обладая силой двенадцати солдат, занимался женской работой. Он мешал овсяную кашу, потрошил кур и рыбу для обеда в Шаббат. Йосель подмел дом раввина метлой из маленьких прутиков, а затем, ползая на четвереньках с тряпкой в руках, отдраил все полы. Он отчистил песком горшки, убрал пепел из очага, высыпал его в компостную кучу, которую еженедельно переворачивал. Отнеся помойные ведра к реке, голем тщательно отчистил их остатками пепла, после чего вымыл и снова расставил под кроватями ночные горшки. Затем он ведрами натаскал воды из колодца во внутреннем дворе, вымыл ею тарелки, вытер их и расставил по своим местам в буфете. Дальше Йосель занялся дровами — нарубил поленьев, составил поленницу и принес хворост из леса. Он также присматривал за детьми, играл с ними во всякие игры — в кости и камешки, в кегли, в лошадку, роль которой исполнял он сам. Йосель провожал женщин до синагоги, дожидался их там, чтобы проводить обратно до дома, ибо, хотя он и считался кем-то вроде евнуха, на женскую половину синагоги ему заходить не дозволялось… равно как и на мужскую.

В тот понедельник Йосель стирал белье во внутреннем дворе в котле с водой, подвешенном над костром, когда вдруг услышал шум. Поначалу он подумал, что разбойники все-таки явились сжечь Юденштадт. Голем немедленно побежал к воротам еврейского квартала.

Первым появился мужчина в шутовском наряде из разноцветного тряпья, что трепетал у него на бедрах, точно юбка ярких перьев. Он нес в руках ветку с позвякивающими коровьими колокольчиками и распевал: