Читаем Книга об отце полностью

Утром 26-го племянница его, Т. А. Богданович, собираясь в 9 часов в город, приоткрыла дверь, чтобы попрощаться, если Николай Федорович проснулся, и - с легким криком отшатнулась назад. Я вошел в комнату и, подойдя к постели, увидел, что все кончено. Анненский лежал на левом боку, с лицом, повернутым несколько вниз и слегка перекошенным. Я поправил положение. Перекошенность и багровые пятна стали исчезать, черты приняли спокойное выражение.

Через несколько минут явился врач и констатировал левостороннее мозговое кровоизлияние. Смерть, безболезненная и мгновенная, пришла во сне. Будь сердце крепче, он мог бы жить после этого первого удара, но - без движения и без речи. А движение и речь были сущностью этой кипучей и яркой жизни. Больное сердце избавило дорогого человека от этого ужаса, и он {242} ушел, как жил: полный неостывших умственных интересов и веселой бодрости...

Когда я вышел из его комнаты, разгорелось уже чудесное летнее утро. Только что прошел дождь, редкий и крупный, оставивший круглые отпечатки капель на песчаной дорожке. И мне чуть ли не впервые за этот час стало так ощутительно ясно, что для него уже не было ни этого утра, ни этого дождя... Настоящее для него прекратилось. Будущее с ним для нас исчезло. Осталось прошлое, и в нем - такая живая, такая светлая, такая - я не могу подобрать другого слова - такая радостная память, от которой, однако, глаза невольно застилаются слезами, а сердце сжимается от глубокого горя..." (К о p о л е н к о В. Г. О Николае Федоровиче Анненском - "Русское богатство", 1912, № 8, стр. I - IV.).

Отец думал много писать об Анненском, хотел нарисовать образ человека, которого он нежно любил и глубоко уважал.

"О его общественной роли придется еще говорить и вспоминать много,пишет он в том же некрологе. - В этих отрывочно набрасываемых заметках я хотел хоть отчасти, хоть слабыми чертами наметить своеобразный, обаятельный, особенный, единственный образ не чиновника, не статистика, не писателя, не редактора,- а милого, любимого, дорогого и необыкновенного человека, продолжающего светить нам и за таинственной гранью смерти своим благодатным светлым и чистым обаянием" (Там же, стр. X-XI.).

Но написать о Николае Федоровиче так, как хотелось, Короленко не удалось. Он слишком сильно его любил. {243} "Я еще не в состоянии вынуть его, так сказать, из моей жизни и выделить в особый образ. Еще много раз придется говорить о нем, но все это вплетется тесно во всякие другие мои воспоминания" (К о р о л е н к о В. Г. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 10. М., Гослитиздат, 1956, стр. 494.), сообщал он Ф. Д. Батюшкову 21 июня 1913 года.

После похорон отец сказал:

- Не знаю, как теперь буду жить.

Но был спокоен, занят редакционными делами, которые легли теперь на него и А. Г. Горнфельда. "Этот год был для меня вроде севастопольского,-написал он М. И. Сосновскому 30 октября 1912 года.-Сначала втроем, потом вдвоем пришлось вести журн[альную] работу, которую в норм[альное] время вели 6 человек..." (ОРБЛ Kop./II, папка № 8, ед. хр. 58а).

Вскоре, в декабре 1912 года, умер Николай Александрович Лошкарев, муж сестры отца, Марии Галактионовны.

Работа в редакции "Русского богатства", теперь ложившаяся на плечи немногих оставшихся руководителей журнала, была сопряжена с постоянными привлечениями к суду ответственного редактора Короленко. Судебных дел было как-то особенно много в эти трудные годы.

",,Судами" оброс, как корой,- писал отец В. Н. Григорьеву 24 апреля 1912 года. - Да все 129, 128 и т[ому] подробные] страшные статьи. Чувствую, что из "совокупности" не выскочу без приговора к году или хоть полугоду крепости. И признаться,-ничего. Даже-хорошо бы: отрешиться от газет, рукописей, хлопот и поработать только свое - из головы... Ничего, право" (Короленко В. Г. Избранные письма. В 3 т. Т. 2. M., 1932, стр. 299.).

"Заключение не пугает, - писал он {244} дочери Н. В. Короленко 20 декабря 1911 года. - Может, там я вспомню, что я был беллетристом, и доведу до конца разные начала и разные замыслы",

12 января 1912 года за напечатание статьи С. Я. Елпатьевского "Люди нашего круга" Короленко был приговорен к двухнедельному аресту.

"Вчера меня судили, - известил он Наталью Владимировну. - Весь день мне пришлось провести в суде, так как назначено было в 11, а началось мое дело в 7 вечера.

Я сначала было стал уставать и нервничать. Потом прошло, и уже во время самого суда я был совершенно спокоен. К приговору относился совершенно равнодушно, хотя ждал тюрьму месяца на 4. Оказалось - две недели. По-видимому, двое судей были за полное оправдание, и судейское совещание длилось больше часу. Один был не то что злющий, а вообще - враждебный. Это некто Кессель; он был обвинителем по делу Засулич (в 70-х годах), причем присяжные Засулич, стрелявшую в Трепова, оправдали. Говорят, с этих пор он упорно воюет с политическими и литерат[урными] подсудимыми. Он был докладчик и, должно быть, старался внушить судьям, что статья зловредная.