Читаем Книга об отце полностью

20 ноября Короленко присутствовал на банкете в память сорокалетия судебной реформы.

Делом, которое привязывало отца на этот раз к Петербургу, были хлопоты об освобождении журнала "Русское богатство" от предварительной цензуры. Официальная просьба была подана в Главное управление по делам печати. Но так как на положительный ответ {135} не надеялись, отец решил лично пойти к Святополк-Мирскому. Он составил краткую записку, в которой указывал, между прочим, что "цензура предварительная, дающая простор вмешательству в самый процесс работы, создающая для цензора право н обязанность влиять на изложение каждой отдельной мысли, выкидывать слова, фразы, страницы, лишать мысль ее непосредственного выражения и органической цельности, - является наиболее мучительной (для обеих сторон) и наиболее унижающей формой административного надзора за мыслью и словом общества", и просил, согласно статье 6 цензурного устава, снять с журнала "Русское богатство" предварительную цензуру "в ожидании того дня, когда вся русская печать будет поставлена в исключительную зависимость от точных норм закона".

6 ноября 1904 года в дневнике записано:

"Вчера я, наконец, видел Св[ятополк]-Мирского, хотя это и стоило некоторого труда... Офиц[иальный] прием... неприятен. Во 1-х, швейцар делает попытку не пустить меня "наверх", где, собственно, и происходит самый прием.

- Но вот ведь сейчас вы пропустили?

- Это дело другое-с... Это виц-губернатор...

Таково первое впечатление от приемной "доверяющего министра".

Не знаю, как бы кончилось это грубое вмешательство министерского холуя, сортирующего публику у входа, если бы в это время тут же не случился чиновник. Он вгляделся в меня и спросил:

- Г[осподи]н Короленко? Вы записались третьего дня?

- Совершенно верно.

- Пожалуйте.

В гостиной наверху меня записали опять. М[ежду] {136} тем, она стала наполняться господами с лентами и в шитых камер[герских] мундирах. Камергер необыкновенно толстый, камергер необыкновенно тонкий, несколько средних. Какой-то глухой сановник в ленте, жандармский полковник, приятно звенящий шпорами, и затем уже несколько дам и несколько черных сюртуков. Рядом со мной сидел инженер, оказавшийся редактором "Правды", с таким же делом, как у меня...

Очередь не соблюдалась. Сначала вызвали в кабинет господ с золотым шитьем. Потом глухого сановника... Затем была принята какая-то дама, уверенно впорхнувшая в приемную на минуту...

Наконец - я...

Св[ятополк]-Мирский, в серой форменной тужурке, встал навстречу и спросил:

- С кем имею честь?

Я назвал себя и сказал:

- Я подал просьбу в Гл[авное] управление] об освобождении журнала "Р[усское] бог[атство]" от цензуры предварительной. Зная отчасти взгляд Гл[авного] управления], а также, что обыкновенно эти дела, даже дела о закрытии журналов решаются по односторонним заключениям администрации...

Министр, вероятно, подумал, что я буду ему читать лекцию, и остановил меня:

- Позвольте. Для сокращения разговора... Не убеждайте меня, что положение печати ужасно... Я знаю, оно невозможно. И единственный выход: изъятие печати из-под административного произвола и исключит[ельная] зависимость от закона...

- Это действительно то, чего мы все ожидаем давно и страстно... Я не буду стучаться в открытую дверь тем более, что пришел я по своему партикулярному делу: хлопотать о снятии цензуры с моего журнала. Я предвижу обычные возражения цензурного ведомства и {137} хотел бы вот этой запиской представить свои соображения.

И я вкратце изложил содержание записки.

- Да, но согласитесь,- сказал Св[ятополк]-М[ир-ский], - что изменить общее положение печати - это большая законодат[ельная] работа. А пока я должен все дела проводить через то же Гл[авное] управление.

- Статья 6-я устава ценз[урного] дает вам право освобождать из-под цензуры отд[ельные] органы.

- Да, я знаю...

- Моя просьба состоит в том, чтобы вы применили это право. Те самые возражения, которые делает нач[альник] Гл[авного] управления],- мы толкуем в противоположном смысле: вам укажут, вероятно, на массу статей, задержанных у нас цензурой, как на "пресеченные покушения на преступления". Мы же видим в этом напрасное насилие над нашей мыслью. Затем моя просьба - не единственная. И теперь в вашей приемной ждет очереди один из моих товарищей. Это показывает, что всем нам тяжело. Наконец, вам укажут на то, что мы потерпели кару даже и под цензурой. Но это особенно ярко рисует всю несообразность положения...

Я вкратце изложил инцидент с нашей приостановкой. Он опять согласился, что это "бог знает что"...

- Просьба, с которой я к вам обращаюсь, князь, есть минимальная просьба, с какой только может к вам обратиться русский журналист... И отказ в ней будет понят ценз[урным] ведомством, как лозунг для подценз[урной] печати очень неблагоприятный.

- Да, да, это правда, - сказал он с несколько озабоченным видом, - это правда... Я поговорю с начальником Гл[авного] управления и надеюсь, что это будет сделано.