Читаем Книга на третье полностью

— Отлично! У нас есть еще час поиграть в «Цивилизацию».

— Здравствуй, — говорю я дождю. — Как здорово, что ты пришел.

— Угу, — соглашается дождь, задумчиво барабаня по стеклу. — Только этот раз — последний.

— Ты о чем? — не понимаю я.

— Не приду я больше, — отвечает дождь, и по стеклу скатывается крупная капля. — Вот так вот.

— А почему?

Дождь долго молчит — подыскивает ответ.

— Чтобы стало грустно, — наконец выдавливает он из себя.

— Мне уже грустно, от твоих слов, — говорю я.

— И мне тоже, — вздыхает дождь.

— А зачем это нужно, чтобы было грустно?

— Настроение такое, — говорит дождь. — Я не приду, и вы будете плакать. Из вас будут капать слезы. А я буду смотреть на них и думать: «дождь идет…»

— Я хочу снять этот лес на три месяца, — сказало Лето. — Плачу наличными! Сколько с меня?

— Дорого возьмем, — ответили Лету деревья.

— Ерунда, у меня денег куры не клюют, — отмахнулось Лето и достало из кармана пачку зелени.

С каждым деревом, с каждым кустом, с каждой самой тонкой веточкой Лето расплатилось сполна, весь лес засыпало зелеными лисгьями, и стало в нем хозяйкой на целых три месяца.

Потом пришла в лес Осень.

— Я хочу здесь пожить некоторое время. Сколько с меня?

— А чем заплатишь?

— Золотом.

Дорого пришлось заплатить Осени, но она не считалась с расходами, и уж конечно, не могла дать меньше, чем Лето!

А потом пришла Зима.

— Мне нравится этот лес, я здесь поселюсь месяца на три. Сколько вы за него брали? Так я заплачу в десять раз больше!

И щедрой рукой она стала сыпать серебро и алмазы — пока не засыпала весь лес драгоценностями по колено.

Прошло время, сокровища Зимы, как это часто бывает с сокровищами, утекли водой. А в лес пришла Весна.

Ей нечем было расплатиться. Но к её приходу все деревья принарядились, по лесу развесили пушистые сережки и хрустальные висюльки, под ноги пришедшей Весне расстелили свежий зеленый ковер и забросали её цветами. Потому что Весна пришла как дорогой друг, а не квартиросъемщик.

— Привет, Малыш! Полетаем сегодня?

— Ура! Конечно, полетаем. Только вот… — Малыш задумался, — а я не упаду?

— Ну, упадешь, подумаешь! Одним Малышом больше, одним меньше, дело житейское.

— Я — не дело житейское! — возмутился Малыш. — Я знаешь, сколько стою? Сто тысяч мильонов!

— Подумаешь, сто тысяч мильонов! Пустяки.

— А мы далеко полетим?

— На Японские острова, — ответил Толстяк и неприятно захихикал.

Жили-были Вселенские Константы. И куча разных переменных.

А среди них жила одна крошечная константа, характеризующая невесть что. Такая мелкая, что ее и не открыли еще. Вообще никто не знал, что она существует. Да что там — даже рядом с массой покоя нейтрино она казалась сущей козявкой. Но при этом маленькая константа имела свою гордость и очень ответственно относилась к своему постоянству. Не хотела расти ни за какие коврижки, сколько ее ни убеждали другие, более солидные константы.

— Ну подумай сама, — говорила ей Постоянная Планка, — что случится, если ты станешь всего в десять тысяч раз больше? Тебя, по крайней мере, тогда хоть вычислить смогут. А сейчас, из-за тебя одной, масса Вселенной не сходится с расчетной! Тебе не стыдно?

Константе было стыдно, но она упрямо вздергивала подбородок — красивый жест, если бы кто-то смог его разглядеть.

— Да что ты вообще означаешь?! — набрасывалась на нее Третья Космическая (которая, по большому счету, не была настоящей постоянной, но держалась среди них благодаря обширным связям). — Ты что, отвечаешь за силу тяготения? Нет! За скорость света? Тоже нет.

— Я — коэффициент этой… ну… ее не открыли еще.

— Ну кого, кого?

— Ну… губельдючести.

— Да-а? И что же именно у нас обладает губельдючестью?

— Ну, эти… кузявки.

— Кто?!

— Ну они мелкие такие…

— Кварки, что ли?

— Нет, причем тут кварки… Кварки большие, а кузявки маленькие. Их не открыли еще.

— А какая польза от этих кузявок?

— Не знаю я! Этого еще никто не придумал!

— А они не могут быть немножко более губельдючими? Пойми, ведь стыдно за тебя, ты нам весь справочник позоришь!

— Да не знаю! Может, могут, может, нет. А вдруг я увеличусь — и произойдет что-то страшное!

— Да у тебя мания величия! — припечатало Пи. — Мнишь о себе невесть что, а сама при этом стремишься к нулю!

Это была неправда. Константа не стремилась к Нулю. Она им восхищалась на расстоянии, но это, конечно, не их собачье дело.

Прочие постоянные (и деже некоторые переменные!) стыдились находиться в одной компании с маленькой константой. И всячески ее унижали. Хотя, казалось бы, куда уж дальше. Константа и так была меньше некуда. Но стойко переносила все нападки — хотя это и было нелегко. И даже когда на нее начинало давить Ускорение Свободного Падения, она держалась.

Очень долго держалась. С самого Большого Взрыва и почти до сего дня. Но в конце концов — не выдержала. Попробуйте сами в течении стольких миллионов лет постоянно слышать, что вы — ничтожество! И константа, всхлипывая, устремилась к Нулю, который единственный ее ни в чем ни разу не упрекал (о да, Ноль — это совершенство, недаром же он Абсолютный!).