Док надел ему на руку тяжелую зеленую перчатку, аккуратно завернул его в две простыни, выдернул ремни из креплений, затянул получившийся сверток, взвалил на плечо. Вот и всё, теперь только уходить.

– Ты неправильно понял.

Мертвый шагнул навстречу, заступая путь.

– Что?

– Не надо никуда его.

Док нетерпеливо дернул головой.

– В чем дело? Мы же за ним пришли. Ты сам сказал: пойдем, вытащим.

– Мы его вытащим. Не так.

– А… как?

– Его теперь. Не сюда.

– А куда?

Мертвый смотрел на Рея – так же, как на красное одеяло, из той же пустоты, из того же неутолимого одиночества. Перевел взгляд на Дока.

Док отодвинулся, увеличивая промежуток между.

– В смерть? Нет уж. Давай, дверь открой.

– Надо ждать здесь.

– Чего ждать? – зарычал уже Док. – Чего?!

– Она придет. Она заберет его отсюда. Сама.

– Ох, господи… – выдохнул Док, вспомнив собственные слова, произнесенные здесь же, вспомнив сегодняшнее пробуждение. – Нет, не придет. Я знаю. Я видел: они там. Они сами не выберутся оттуда. Так что на нее сегодня не рассчитывай, понял? Придется нам самим справиться с этим делом.

Мертвый выслушал его, кивнул и сказал:

– Убей.

И тогда Док пошел на него, просто шагнул вперед, сокращая промежуток, тот, непреодолимый, между мертвым и живым, и мертвому некуда было деваться – он отступил, уперся лопатками в дверь, толкнул ее, вышел в коридор; и Док поднял руку и показал знаками – вперед и направо, ты первый, пошел.

И они отработали отход чисто, как на тренировке, вышли к машине – все трое: живой, мертвый и тот, спеленатый, как младенец, ни мертвый, ни живой.

Док не стал зажигать свечи на алтаре. Просто оставил перчатку на руке спящего, устроил его на диване, накрыл пледом.

– Если я уйду, ты сможешь остаться здесь с ним?

Мертвый кивнул.

– Ты… – Док запнулся. – Ты ведь не можешь убить его?

– Я не убью.

– За стеллажом есть складное кресло – возьми себе. Мне надо вернуться. Девочки опять застряли там. Думаю, я смогу туда попасть, если займу место Рея. Во всяком случае, это самое близкое подобие того места. То есть географически ближе всего и доступнее. Ближайший аналог. Я не знаю, по каким законам здесь всё функционирует, но, судя по предшествующему опыту, если меня накачают какой-нибудь этой их дрянью, я попаду куда надо. А оттуда я – тоже непонятно как, но с большой вероятностью, – выберусь вместе с девочками. Не знаю, сколько времени это займет. Но здесь, наверное, время всё равно другое. Сюда никто не придет, но ты охраняй его. Если проснется, просто не давай ему уйти. Сможешь? Хотя, я думаю, ничего тут не произойдет, пока мы не вернемся. Оставайся с ним. Просто оставайся с ним – я сделаю всё остальное, а это придется сделать тебе. Я хотел бы обнять тебя… если бы ты был Клемсом.

Мертвый снова поглядел на него своим пустым, бесконечным взглядом. Док выдержал его, но после обнаружил, что смотрит сквозь выпуклые линзы слез. Коротко кивнул, отвернулся, поправил плед на спящем Рее. Надо было идти, всё равно – больше некому. Мертвый потащил кресло из-за стеллажа, толкнул его плечом, сверху опрокинулась картонная коробка, по полу рассыпались маленькие бумажные пакеты. Мертвый смотрел на них, как будто не знал, как за них взяться – и нужно ли. Док поймал себя на том, что обрадовался отсрочке. Наклонился, сгреб рукой сразу несколько – укололся – что это еще тут? Сквозь прорвавшуюся бумагу высунулся острый деревянный клювик. Зубочистки? Калавера участвует в арт-проектах Мадлен?

– Это какой-то очень особенный зомби-апокалипсис! – с чувством сказал Док. – Такого мы еще не видели.

– Не видели, – согласился мертвый. – Иди. Я соберу. Это зубочистки. Это как веретено. Это как спящая красавица. Только Рей.

– Погоди, укололся же я?

– Не имеет значения, – повторил мертвый. – Не имеет значения. Кем ты себя считаешь.

– Хм, – сказал Док. – А что имеет значение?

– Кто ты есть.

Остатка ночи как раз хватило. Самому, без всепокрывающей тени мертвого, пройти в палату было несколько сложнее, но на этот раз такая степень скрытности не была необходима. Док сбросил куртку, разулся и лег на голый матрас. Если их что-то не устроит, пусть сами раздевают, привязывают…

Он устал. С ума сойти, как же он устал. Как же он бесконечно, безнадежно устал. А надо работать. Что ж, в первый раз, что ли, или в последний? Док закрыл глаза, сложил пальцы, как выучено, сделал первый длинный-длинный выдох.

Второй.

Третий вырвался глухим стоном.

– Док, Док… Эй, Док…

– Да, девочка. Слышу. Давай выбираться отсюда.

Красные лепестки

Когда он проснулся, утренний свет едва брезжил за матовым стеклом. Ему было тепло и мягко: точно отмеренный угол подушки под щекой, одеяло обернуто коконом вокруг – всё как он любит. Одеяло? Прямо поверх свитера и брюк? Он спит в носках? Где он спит? Матовое стекло?

То самое, по которому он размашисто водил светло-сиреневой помадой Мадлен.

И наволочка пахнет дезинфекцией сквозь сладковатую отдушку. И одеяло такое же, как то, в которое он завернул Рея – вот накануне же. И сам он под таким лежал недавно, здесь же.