Читаем Князь Ядыгар полностью

От все ярче и ярче открывающихся перспектив или сгореть заживо или быть насаженным на пику или саблю русского (представляете, русского) воина, меня так знатно качнуло, что я едва не свалился со стены. «Черт, черт... Что делать? И ждать опасно, и что делать не понятно! Может посоветоваться с кем-нибудь? И с кем? С местными? Маразм! Меня же при первом признаке страха или малодушия свои же беки сместят. Этим волкам только дай повод. Стоп!». Не знаю, что мне прочистило мозги – ощущение неотвратимо надвигающейся гибели или гнетущее меня отчаяние? Однако, меня вдруг осенило. «Вот же я олух царя небесного! Есть же выход! Картина! Я же, как пить дать, попал сюда из-за картины! Этот чертов телепорт выкинул меня сюда, а значит сможет закинуть и обратно». В те мгновения эти лихорадочные соображения казались мне довольно логичными. Раз картина отправила меня в прошлое, значит картина отправит меня обратно, в мое время. «Картину нужно найти...».

Я резко обернулся назад и начал обшаривать взглядом стоящих рядом, словно кто-то из них притащил с собой на стену какую-нибудь картину. Вздрогнувшую толпу придворных и воинов явно впечатлил мой полубезумный взгляд. Кто-то из слуг даже сразу свалился ниц и, поскуливая от страха, закрыл голову руками. Для них все было ясно, как день: хан в гневе и ищет виновного. Тому же кто разгневал казанского хана, то есть меня, было не позавидовать. Обычно такого бедолагу ждала яма со змеями или клетка со волками.

– Где? – вырвалось у меня. – Где она...

И тут до меня дошло, что никакой картины тут и быть не может. Конкретно, здесь в крепости, вообще нет ни каких картин. «Б...ь. Им же нельзя изображать живых существ. Поэтому мусульманская живопись практически вся развивалась через каллиграфию. Вот же дерьмо!».

Махнув рукой на стоявших в ожидании придворных, я отвернулся к стене, и тут мой взгляд остановился на копошившихся внизу русских ратниках. Некоторое время я бессмысленно разглядывал это море людей, лошадей и повозок, пока, наконец, не замер.

– Это шатер уруского князя, – негромко проговорил Иса, заметив, что я уставился на высокий темный шатер в окружении десятка или двух всадников. – А вон и он сам, – воин вытянул палец в кольчужной перчатке в сторону высокого нескладного всадника на светлом жеребце.

Я же молчал, боясь вспугнуть внезапно пришедшую мне в голову мысль. «Картины, живопись... Дебил с дипломом! Тормоз! Вот же где все это надо искать!». Прикрыв глаза, я стал лихорадочно вспоминать все, что имело хоть какое-то отношение к живописи этого периода. «Так, так... Московское княжество, XVI век, царь Иван Грозный. Так... Светской живописи в стране, как таковой еще не было. Парсуна или светский портрет появляется лишь в начале XVII века или может даже в конце XVI века. До этого времени русская живопись развивалась только в русле иконописи. Грек, Рублев, Дионисий... Что там еще?». Память, получившая очередную дозу стимулятора в виде здоровенной дозы адреналина, начала быстро выдавать одну порцию сведений за другой, одну за другой. «Значит, сейчас картины существуют лишь в виде икон. Ну, собственно, и что? Какая разница? Все равно это картина! Надо попробовать. Кто знает, вдруг я смогу найти портал и в здешних картинах? Надо попробовать... Если же ничего не выйдет, у нас есть литовские, польские, германские живописцы. Эти прощелыги уж точно рисуют светские картины. Словом, здравствуй «добрый» Иван Васильевич...». В любом случае это был шанс. Пусть шанс был небольшой, призрачный и связан он был с человеком, которого в мое время и в России и за рубежом объявили одним из самых жестоких бесчеловечных тиранов Земли...

Пережевывая все это, я потерял счет времени. Однако, в какой-то момент, раздавшееся негромкое покашливание вернуло меня обратно, в реальность, где сразу же наткнулся на обеспокоенное лицо Исы, моего телохранителя и, как оказалось позже, воспитателя.

– Господин, – черные глаза воина внимательно изучали мое лицо; видимо, эти мои уходы в себя его не слабо пугали. – Тебя беспокоит рана? Позвать лекаря? Или может тебе дать еще целебного афиума?

«Афиум, афиум, что это еще за снадобье? Мухоморчики сушенные? Подожди-ка... Б...ь. Афиум – это же опиум. Они меня опиумом лечат, походу». И, действительно, в руке у Исы появилась серебряная коробочка, украшенная затейливой арабской вязью, из которой он вынул небольшой ложечкой крошечный темный шарик. «Черт, сейчас кайфанешь, а к вечеру, глядишь, добрый Иван Васильевич тебе уже голову рубит. Не-е-т, уж!».

– Выкинь эту дрянь! – телохранитель от такого едва не впал в ступор. – Выкинь, я сказал! Быстро! – не знаю, что он прочитал в моих глаза, но Иса, размахнувшись, с силой запустил драгоценную коробочку со стены, вниз. – Вот так! И чтобы я больше не видел здесь эту дрянь! Ты чего это? Эй, Иса?

К моему удивлению у этого здоровяка, с лицом, словно вырубленным из куска дерева, из глаз текли слезы.

– Прямо как у вашего отца, да будет к нему милостив Великий Аллах..., – бормотал Иса, с детства служивший моему отцу. – И голос, и грозный взгляд, и стать...