— Мыслю, совсем ушли, — ответил Алексей Данилович. — До подхода рати князя Хворостинина дня два али три осталось. Посему окрестности татары пограбить всяко не успеют, и броды им более ни к чему, но вы не расслабляйтесь, княже. Мало ли что…

Следующим днем рязанские пушки грохотали с утра до вечера — однако вблизи дальнего брода не появилось даже малого татарского разъезда. Еще день прошел в тишине и неведении, а на третий — через брод на юг много-много часов шли закованные в броню рати, спешащие догнать и наказать за набег захватчиков. Для дюжины ратников это означало, что их служба завершена.

— Что про битву нашу сказывать, княже? — уже покидая брод, поинтересовался боярин Лавля. — Собранного у убитых оружия на три тысячи сраженных никак не хватит. Самое большее на полсотни.

— Говори: «Вспомнить страшно», — засмеявшись, ответил Зверев. — Ну и про то, что я колдун безбожный. А остальное досужие сплетники и сами додумают. Год-другой пройдет, про доказательства и спрашивать за давностью перестанут.

— Зачем тебе это, князь? Лучше бы других воинов сей хитрости научил.

— Смысла нет, боярин, — пожал плечами Андрей. — Дважды такие хитрости не проходят. Шнур горит долго, заманить врага на место подрыва трудно. Коли многие про секрет знать будут, то вскорости татары уже настороже будут и на месте с дымком толпиться перестанут. Так что на следующий раз нам другую хитрость придумывать надобно. Лучше татарам и болтунам всяким про колдовство и силу нашу нечеловеческую сказывать. Пусть боятся!

В Рязани вместо праздника вернувшиеся служивые люди застали траур. В битве у ближнего брода полегло больше полутора сотен храбрых молодых мужчин, да еще несколько десятков горожан, в том числе детей и женщин, посекло стрелами, что в большом количестве для острастки пускали через стену в сторону лагеря татары. Вроде бы и наугад — да в осаде людей за стены столь много набилось, что промахнуться оказалось трудно. Среди прочих жертв оказался и холоп Андрея Сергей — так и не очнувшийся после давешней стычки у Тысьи.

Правда, свалившаяся на защитников дальнего брода слава принесла и вполне конкретную пользу: когда князь Сакульский стал интересоваться, где ему найти ушкуй до Свияжска, один из купцов предложил доставить его туда бесплатно, в благодарность за избавление родичей от татарской петли. Когда же Зверев со скарбом и людьми погрузился — то за небольшую доплату уговорил корабельщика доставить его и вовсе к самому поместью.

Обреченный

Андрей толком и не запомнил, как провел месяц в выделенном царем уделе из завоеванных земель. Варя, дважды пережившая его смерть: сначала при объезде ближних земель с известием о близости татар, а потом при подрыве пороха на дальнем броде, который в Рязани приняли за жест отчаяния, — совершенно обезумела и не желала отходить от любимого ни на шаг. Путь в земли, что Андрей отвел ее сыну, женщину успокоил мало. Она пребывала в уверенности, что больше с князем уже не увидится, и пила его любовь, как алкоголик — хлебное вино: без ограничений, без памяти, без оглядки на окружающих.

Наверное, она не сумела бы расстаться с любимым вообще — если бы не всемогущий материнский инстинкт. Варя знала, что отведенный сыну удел — это хороший шанс обоим сыновьям выйти из люда «черного» в люд «служилый». Причем — в боярское сословие. И ради этого она собой пожертвовать смогла. Когда через месяц после их приезда у причала остановился купеческий струг, который шел вниз по течению с грузом меда для московского торга, она смиренно позволила князю договориться с корабельщиками и взойти на борт. Это было совсем не трудно — из десяти холопов, что выехали из имения зимой, у князя Сакульского осталось только двое бойцов. Пахома Зверев, пусть и с большим трудом, уговорил сделать для младшего Андрея то же, что когда-то дядька совершил для него: научить искусству владения оружием. Карасик остался для излечения — после тяжелой раны он все еще хромал — и для общей поддержки. Наместнице в первое время наверняка пригодится лишний умелый и преданный воин. Опять же — будет кого к князю послать, коли случится надобность весточку передать.

А в целом, если бы у Зверева спросили, чем он занимался в своем южном уделе — он вряд ли смог бы дать внятный разумный ответ. В памяти всплыли бы лишь горячие поцелуи и бурные ночи любви… О которых посторонним лучше не знать.