Читаем Князь полностью

Как обогревалась комната, Андрей и не понял. Продыхов для теплого воздуха, что имелись чуть не в каждой комнате царских палат и больших княжеских дворцов, он нигде не увидел — хотя лицо ощущало течение слабого ласкового ветерка с легким ароматом свежего хлеба. Дверь скрипнула, стукнула, раскрылась. Никита с Мефодием, мелко семеня, затащили сундук внутрь, пристроили возле двери.

— Нет, не туда, — покачал головой Зверев. — К стене напротив отнесите, от греха подальше. И скамьей загородите. Спать будете здесь, при таких палатах людская не нужна. Я ныне без жены путешествую, могу и в компании отдохнуть.

Холопы подняли сундук, перенесли в указанное место, в дверь же Полель и Козелло занесли завернутые в мешковину «стволы».

— Ух, прости Господи, — облегченно перевел дух невольник и мелко, торопливо перекрестился. — Кажись, не заметил никто.

— Кто не заметил? — поинтересовался Андрей, нащупывая в поясной сумке мелкую монету. — Пищали мои, не ворованные.

— Дык, христиане же вы, княже. — Раб снова осенил себя знамением, на этот раз куда смелее. — Басурмане проезжие шум могли поднять, что православные по их земле оружными путешествуют. Ныне трое у нас в доме обитают. Беи знатные, со стражей.

— Нас по дороге многие видели, — покрутил меж пальцев новгородскую чешуйку Зверев. — И ничего, не жужжали.

— То на дороге, княже. Магометяне, они ведь завсегда трусливы, коли малым числом ходят. Вот и молчали. Поди в степи узнай, отколь и почему несколько трупов прибыло. Тут каженную весну из-под снега сотнями вытаивают. Кто в буран заблудится, кто с татями столкнулся, а кто от каравана невольничьего отстал. Коли не знатного рода путник, никто беспокоиться не станет. Да не различишь сразу в путнике, кто он по вере. Прости, княже, коли обидел, однако же и халаты у вас с татарами схожие, и сапоги, и тулупы, и шапки, и упряжь, и лошади. А что ферязь под шубой златом отливает, так то токмо рядом разглядишь.

— Ну, так чего тогда опасаться? — кинул Андрей невольнику монету.

— В степи не страшно, — моментально спрятал тот чаевые. — Да токмо в селении, али у крепости какой легко побить могут. Да и до смерти.

— У меня подорожная государева. У нас с татарами уговор о невозбранном проезде.

— Коли побьют, подорожная опосля уж не воскресит, — пожал плечами Козелло. — А могут и с нею побить. Басурмане, чего с них взять. Они и за то, что верхом на коне едешь, иной раз христиан калечат, а уж за оружие и вовсе на грамоты смотреть не станут. Но у нас на дворе, княже, беспокоиться нужды нет. Хозяин не выдаст. Он хоть и схизматик, да не басурманин, гостей от магометян бережет. Чего на обед желаешь, княже? Могу ветчины принести, вина фряжского али немецкого.

— Нет, этого мы по дороге всласть наелись. Лучше чего-нибудь местного и горячего. Плов, например, у вас есть? Еще я слышал, кофе османы пить любят.

— Горький он, этот кофий, княже, просто спасу нет, — поморщившись, предупредил невольник.

— Ничего, потерплю ради экзотики. Как там насчет бани?

— Я уж послал, княже! — отчитался невольник. — Роберто воду для мыльни греет. Мыслю, через полчаса готово будет.

— Полчаса? Нет, тогда плова попробовать никак не успею. А кофе неси.

— Плов с сарацинской кашей велишь делать? С бараниной?

— Делай, как для всех. Сто лет татарской еды не пробовал.

— С изюмом? — все же уточнил невольник и склонился в поклоне: — Как помоешься, аккурат допреть успеет, княже. Кофе же ныне пришлю.

— Давай, давай, — отмахнулся от него Зверев, предвкушая давно забытый аромат из своего детства, скинул на скамью шапку, снял ферязь, стянул сапоги и прошелся из угла в угол, наслаждаясь прикосновением к ступням мягкого щекочущего ворса. Вот уже месяц его ноги дышали свежим воздухом только пару минут в сутки, когда он перематывал портянки, предварительно, вместо помывки, немного потопчась по снегу. Лучшее средство, если верить Лютобору, от грибков, простуды и чесотки. Баня да молитва — и те хуже действуют. — Никита! Белье чистое достань. И себе тоже, мыться все будем.

В дверь постучали и, не дожидаясь отклика, отворили. Внутрь кошачьей походкой скользнула широкобедрая раскосая смуглянка в овчинной накидке. Впрочем, накидка тут же, словно сама собой, скользнула на пол, обнажив покатые плечи и пышную грудь, подернутые лишь тонкой шелковой пеленой и украшенные множеством сверкающих бус.

Однако красота невольницы ничуть не тронула чувств Андрея Зверева — уж очень сильно всколыхнул в нем детские воспоминания тонкий горьковатый аромат, который струился из медной чеканной корзинки в руке гостьи. Выписывая бедрами широкие восьмерки, она прошла к столу… Но опустилась рядом с ним на колени, поставила «корзинку» на пол, ловким движением извлекла из нее чашечку размером в два наперстка с толстыми стенками, поставила на ладонь блюдечко, водрузила сверху чашку, быстрыми круговыми движениями перемешала джезвой раскаленный песок, что заполнял медную емкость, подняла и тончайшей струйкой наполнила чашку пронзительно-черным напитком.