— Чушь. Большевистская пропаганда. В Германии это единственная партия, которая противостоит коммунистам. А если Германия станет коммунистической, за ней последует и Австрия. Потом Франция и Англия. Вы знаете, сколько людей большевики погубили в России?

Я заметил, что она перестала кокетничать насчет своих связей с национал-социалистами.

— Миллионы, — ответила она сама. — Имущество отобрали, дома разорили. Женщин и девушек насиловали и убивали. И учтите, не только из знати. Но даже из крестьян и драгоценных пролетариев. — Она произнесла это с издевкой.

— Москва далеко от Лондона, — заметил я.

— Не очень, если иметь в виду, что Британия гниет с самой своей сердцевины. Если вспомнить, что в британской лейбористской партии полно тех, кто симпатизирует большевикам и подбирается все ближе к власти.

— Госпожа Нортон, я не намерен спорить с вами о политике.

— И правильно, — съязвила она. — Тем более, как я подозреваю, вы к такому спору совершенно не готовы.

— Возможно. Но я помню, как воевал два года назад. И не хочу снова попасть на фронт.

— А это произойдет почти наверняка, если коммунисты возьмут верх в Европе.

— Угу. А если национал-социалисты возьмут верх в Германии?

Она подняла подбородок.

— Тогда другой войны между Англией и Германией никогда не случится. У них одно наследие.

— Да, на войне я это заметил.

Ее снова передернуло.

— Вы не очень благоразумны, господин Бомон. Когда-нибудь, надеюсь, вы очнетесь и увидите то, что у вас перед глазами. Надеюсь, это случится не слишком поздно.

— Фон Штубен перестала собирать деньга после того, как вступила в связь с Форсайтом?

Ее лицо окаменело.

— Мне больше нечего сказать.

Я встал.

— Спасибо. Не провожайте, я помню дорогу.

— Только, пожалуйста, не приходите больше.

— Думаю, так оно и будет, — ответил я.

Я вышел из квартиры, спустился на семь этажей вниз, поймал такси и вернулся на телеграф. «Кольт» был все еще при мне. Но когда они на меня навалились, я далее не успел его выхватить.

Глава тринадцатая

Они почти не прятались. У здания телеграфа я расплатился с водителем и отпустил машину. Вернуться в квартиру я собирался пешком. Других срочных дел у меня не было, а денек снова выдался чудесный — теплый и солнечный, с редкими белесыми облачками на бледно-голубом французском небе. Я решил, что самое время немного познакомиться с Парижем.

Простояв минут десять в очереди на телеграфе, я узнал, что для меня все еще ничего нет ни от Гудини, ни из Лондона — касательно Сабины фон Штубен.

Я спустился по ступенькам на улицу дю Лувр и повернул на юг к реке.

Я снова шел по правому берегу реки с величественными старинными зданиями по обе стороны улицы, в толпе, пестревшей дорогими костюмами и платьями.

Но не успел я пройти и одного квартала, как на меня напали. Если бы я шел по другой стороне улицы и они напали бы на меня сзади, возможно, у них бы и получилось.

Это был «Рено»-коробочка, окно с пассажирской стороны опущено, оттуда высунулся человек с беретом на голове и пистолетом в руке. Пистолет был восьмизарядный, восьмимиллиметровый «Люгер» — у меня хватило времени только узнать его, прежде чем я упал и кубарем покатился в сторону. Дальше все происходило как во сне.

Я услышал три или четыре выстрела (а может, и больше) и визг, с которым пули отрикошетили от бетона; потом чей-то крик — женский, высокий и испуганный, а следом за ним рев мотора умчавшейся прочь машины. Я все еще катился кубарем, но резкой боли от пули не почувствовал, поэтому решил, что жив и могу подняться с тротуара.

Брюки на колене оказались разодраны, как и кожа на ладонях, а в остальном все было в порядке.

Из прохожих тоже никто не пострадал — просто невероятно. Нелегко попасть в движущуюся мишень на ходу из машины, зато зацепить случайного прохожего — проще простого.

Люди возбужденно говорили по-французски и цеплялись друг за друга; маленькая прелестная девочка рыдала на руках прелестной матери, женщина все еще кричала, хотя, возможно, то была уже другая женщина, а какие-то мужчины орали и размахивали руками. И тут, не успел я ускользнуть, как появился молодой полицейский в форме с иголочки и с капюшоном и в фасонистом кепи. В одной руке он держал дубинку, а в другой свисток и рьяно в него свистел. Никогда в жизни не слышал я такого пронзительного свиста.

Но вот наконец полицейский перестал свистеть, переговорил с кем-то из собравшейся толпы, и те указали на меня. Он подошел ко мне и озабоченно проговорит что-то по-французски. Тут появился еще один полицейский, постарше и покрупнее, который говорил по-английски. Он тоже держал в руке дубинку.

— Вы не пострадали, мсье?

— Все в порядке, — ответил я. — Только малость ушибся. — Я показал ему ободранные ладони. И заметил, как у меня дрожат пальцы.

— У вас есть с собой документы, мсье?

— Конечно. — Я полез в карман пиджака, достал паспорт и протянул ему. Он открыл его.