Эдгар Лоренс Доктороу

Клоака

Глава первая

В характере Мартина Пембертона было слишком много мелодраматических черт и мучительного внутреннего беспокойства, поэтому я бы предостерег вас от того, чтобы понимать его слова буквально. Мартин являлся слишком сложной и противоречивой натурой, чтобы просто выражать свои мысли. Загадочность этого человека привлекала к нему женщин, считавших его поэтом, хотя на самом деле Мартин Пембертон был по призванию критиком до мозга костей, Критиком с большой буквы. Временами он мрачно цедил сквозь зубы, что его отец до сих пор жив. Те из нас, кто слышал эти слова и помнил его отца, считали, что Мартин имеет в виду неистребимость зла в нашем мире.

В те достопамятные времена благополучие нашей газеты с неброским названием «Телеграм» зиждилось на статьях независимых журналистов. Я никогда не жалел времени на поиски хороших авторов и всегда имел возможность воспользоваться услугами некоторых из них. Лучшим из всех был именно Мартин Пембертон, хотя я никогда ему об этом не говорил. Я обращался с ним точно так же, как с прочими, ничем не выделяя его из общей массы. Я был придирчив, потому что от меня этого ждали, остроумен ровно настолько, чтобы меня цитировали в салонах, и, в разумных пределах, уступчив, поскольку я и к самом деле терпеть не могу конфликтов, такой уж у меня характер. Но превыше всего я ставил отточенность стиля и чистоту языка — тут авторам приходилось попотеть, чтобы заслужить мое одобрение. Если же их рвение оказывалось недостаточным, то их статьи появлялись в газете весьма причесанными, если вообще появлялись.

По совести говоря, все эти ухищрения весьма мало действовали на Мартина Пембертона. Настроение этого молодого человека часто менялось без всяких видимых причин, он был рассеян и обращал столь мало внимания на происходящее вокруг, что становилось ясно: собственные мысли для него намного важнее, чем мнение окружающих его людей. Мартин смотрел на мир широко открытыми ясными серыми глазами, которые чутко реагировали на все происходящее вокруг. Казалось, он пронзал взором зыбкую оболочку явлений и проникал в самую их суть, недоступную взгляду простого смертного. По тому, как он при этом хмурил брови и мрачнел, становилось ясно, что это сверхъестественное знание доставляет ему массу страданий. Дух этого человека парил так высоко, что в его присутствии вы начинали ощущать полное свое ничтожество и никчемность всех ваших так называемых достоинств. Независимые журналисты — весьма своеобразные создания, обычно это нервные субъекты, которых надо постоянно хвалить, чтобы они не потеряли веру в себя. Не таков был Мартин Пембертон. Он прекрасно сознавал, насколько хорошо пишет, и, в сущности, мое мнение было ему глубоко безразлично. Он гордился своим талантом и этим отличался от своих собратьев по перу.

Мартин обладал легкой стройной фигурой, лицо его было красиво очерчено и всегда чисто выбрито. При ходьбе он практически не сгибал ног, и это было необычно, потому что, как правило, так ходят очень высокие люди, а Мартин не вышел ростом. Стоило посмотреть, как он шествует по Бродвею в распахнутой, развевающейся на ветру армейской шинели. Мартин был типичным представителем послевоенного поколения, из тех, для кого война являлась предметом иронических насмешек и холодных рассудочных замечаний. Однажды он сказал мне, что, в сущности, это была не война Соединенных Штатов с повстанцами, а столкновение двух конфедераций. Поэтому, как бы то ни было, в конечном итоге победила конфедерация. Если я скажу вам, что единственным стоящим президентом считаю Эйба Линкольна, то вы легко поймете, каково мне было выслушивать подобные откровения. Но я не мог не восхититься мировоззрением, таившимся за этим высказыванием. К тому же я и сам не слишком большой поклонник современной промышленной цивилизации.

Лучшим другом Мартина был один художник — рослый, мускулистый парень Гарри Уилрайт. Когда этому человеку надоедало вымаливать у престарелых вдов заказы на портреты, он выходил на улицу и писал израненных ветеранов, с особенным смаком вырисовывая на полотне их увечья. Портреты Уилрайта были сродни бестактным, но мастерски написанным обзорам и критическим эссе Мартина. Меня, как профессионального газетчика, эти статьи приводили в полный восторг. Моей любимой темой всегда была душа великого города — душа мятущаяся, противоречивая, то раскрытая нараспашку, то непроницаемо замкнутая, непостоянная и изменчивая, как облака, раздираемые ветром. Мартин и Гарри являли собой оттиск этой души — воинственные молодые люди, отбросившие всякие иллюзии. Можно сказать, что они были своего рода революционерами, слишком, правда, чувствительными и ранимыми, чтобы достичь цели. Мартин чересчур явно демонстрировал неприятие окружающей действительности, но было очень сомнительно, что его бунтарства хватит надолго.