Фростмаррис вставал над равниной, как скалистая гора с прямыми углами и ровными гранями вместо зубчатых пиков. Но в лунном свете стены отливали зыбким серебром, казались призрачными, будто они сотканы из подсвеченной облачной дымки и любой порыв ветра может развеять их без следа. В ясном ночном воздухе Оскан разглядел блеск копий — это на стенах размеренно вышагивали часовые, — и его вдруг поразило то, насколько этот город уязвим. Вражеская армия запросто может взять его в осаду, заморить защитников голодом, а потом ворваться внутрь и поубивать всех подряд. Может, этого и опасаются вервольфы? Но какое дело людям-волкам до Фростмарриса? Не успев додумать эту мысль, Оскан выпустил поводья и чуть не свалился. Сердце пустилось в галоп не хуже лошади, но он умудрился кое-как удержаться в седле и зарекся думать о судьбах королевства, пока скачка не кончится. Вот окажемся на твердой земле, тогда и будем задавать вопросы.

Глава 7

Если бы Оскану пришлось спать в главной зале рядом с прочими не очень важными гостями, которые наводнили замок перед празднованием Йоля, это было бы для него настоящим испытанием. Юноша привык к уединению своей пещеры, и его пугала одна мысль о том, чтобы делить личное пространство с абсолютно незнакомыми людьми. Однако он зря беспокоился: ему отвели отдельную комнату. Она, конечно, была тесновата и вмещала лишь узкую кровать, комод для немногочисленных пожитков и табурет, чтобы складывать одежду на ночь. Но зато это была комната для одного Оскана — огромная роскошь. Он знал, что сейчас вокруг центрального очага в главной зале свернулись калачиком несколько очень состоятельных купцов, воюя за тепленькое местечко с волкодавами и охраняя свое имущество от нечистых на руку гостей. Оскан даже почувствовал вину за то, что ему, бедному сироте и простолюдину, дали отдельную комнату. Правда, этот укол совести быстро забылся.

Юный знахарь вольготно вытянулся под теплым одеялом, наслаждаясь покоем и тишиной. Всего час назад он сидел вместе с Фирриной в личных покоях короля, и голос Редрота гулко раскатывался по комнате и звенел в ушах Оскана.

Как только они прибыли на королевский двор, принцесса соскочила с коня и еле дождалась, пока Оскан неуклюже спешился. Тогда она провела его по замку, через массивные двустворчатые двери, что вели в главную залу. Ни Фиррину, ни ее сопровождающих нисколько не волновало то, что приходилось шагать чуть ли не по головам людей, спавших в предпраздничную ночь вокруг большого очага. Оскан торопливо извинялся шепотом перед потревоженными гостями, которые вскакивали и начинали брызгать слюной в красноватых отсветах тлеющих в очаге углей. А когда волкодавы, завидев Фиррину и солдат, решили, что уже утро и пора гулять, и с бешеным лаем принялись прыгать по остальным спящим, стало еще хуже. Пока принцесса и ее спутники добрались до массивного дубового трона на помосте и нырнули в нишу за ним, в зале поднялся жуткий гвалт: собаки лаяли, часовые кричали на них, тщетно пытаясь утихомирить, а разбуженные гости желали знать, что происходит.

Фиррина постучала кулаком в низкую дверцу и сразу, не дожидаясь ответа, вошла. Часовой в королевских покоях тотчас взял копье наперевес и испуганно потребовал сказать, кто они и зачем явились, а с низенькой койки вспорхнуло седое и морщинистое существо в красной ночной сорочке.

— Кто там, Бергельд? — запищало оно. — Прогони их! Стража!

— Это принцесса, господин, — ответил часовой, опустив щит и копье.

— Принцесса? В такой час? — Ключник Гримсвальд наконец протер глаза и уставился на группу поздних гостей, состоявшую из Фиррины, Оскана и воинов. — Вижу, ты не одна. Можете отпустить свою стражу, ваше высочество.

Фиррина махнула рукой, и солдаты, отсалютовав ей, покинули королевские покои. Уже много позже, устроившись в теплой постели, Оскан вспоминал, какой просторной показалась комната после ухода десяти вооруженных до зубов дружинников. Потом Гримсвальд прокашлялся и надменно спросил, зачем они явились.

— У меня срочные известия для моего отца, — ответила Фиррина.

— Раз уж вы его разбудили, то говорите, что, черт возьми, вам нужно! — раздался громогласный рык, и из смежной комнаты показался необъятный белый балахон.

Оскан с открытым ртом уставился на короля-великана. В своей ночной рубашке, похожей на огромную океанскую волну, с взлохмаченными рыжими волосами и бородой Редрот напоминал заснеженный вулкан во время извержения. Громыхание, которое слышалось из гигантской бочкообразной груди, предвещало новый фонтан лавы.

— Отец, мы слышали вервольфа в лесу…

— Да неужели? Так чего бы тебе завтра его не поймать! Обязательно было будить меня? — разъярился король, и его лицо стало почти одного цвета с волосами.

— Нет, — торопливо ответила Фиррина. — Оскан знает их язык, и, как мы поняли, эта женщина-вервольф передавала послание в Призрачные земли.

Король к тому времени шагнул к своему креслу, где обычно восседал днем, и взбивал подушки, чтобы устроиться поудобнее. Услышав слова дочери, он замер и поднял глаза, с интересом прищурившись.