Читаем Клеопатра полностью

– Сочетаться браком? Я клялась сочетаться с тобой браком? А что такое брак? Разве это истинный союз сердец, узы, нежные, как летящая паутинка, и, как паутинка, невесомые, которые соединяют души, когда они плывут по ночному морю страсти, чтобы растаять в каплях утренней росы? Или это железная цепь, сковывающая двух людей, из-за которой, если тонет один, другой тоже погружается в пучину, как приговоренный к смерти раб, чтобы погибнуть под неотвратным гнетом обстоятельств?[28] Брак! Мне выйти замуж! Мне променять свободу на тягчайшее ярмо рабства, которое себялюбивые мужчины, пользуясь тем, что они сильнее, надевают на нас, слабых женщин, заставляя делить с ними ставшее ненавистным ложе и исполнять обязанности, давно уже не освященные любовью! Зачем, какой смысл, скажи, тогда быть царицей, если я не могу избежать злой участи низкорожденных? Запомни, Гармахис, женщина, повзрослев, должна больше всего бояться двух вещей: смерти и брака, причем брак из них страшнее, ибо в смерти мы обретаем покой, а в несчастливом браке мы испытываем все муки ада. Нет, я выше тех подлых клеветников, от зависти очерняющих истинную добродетель, чистые, возвышенные души, которые не выносят принуждения и никогда не станут насильно привязывать к себе другого. Поэтому я могу любить, Гармахис, но в брак не вступлю никогда!

– Но лишь вчера вечером, Клеопатра, ты клялась объявить меня своим супругом и посадить рядом с собой на трон, объявив об этом всему Египту!

– Вчера, Гармахис, красный нимб вокруг луны предвещал бурю, а сегодня такой ясный день! Однако кто знает, быть может, гроза разразится завтра, быть может, я нашла другой, лучший, более легкий способ спасти Египет от римлян? Кто знает, Гармахис, быть может, ты все еще сможешь называть меня своей женой?

Больше я не мог выносить ее изворотливые речи, ибо понял, что она играет мной. И тогда я сказал ей все то, что было у меня на сердце.

– Клеопатра! – воскликнул я. – Ты дала клятву защищать Египет, но теперь готова отдать его в руки римлян! Ты дала клятву использовать сокровища, которые я открыл тебе, только во благо Египта, но теперь хочешь истратить их на бесславные дела, которые покроют его позором и ввергнут в вечное рабство! Ты дала клятву сочетаться браком со мной, кто любил тебя и ради тебя пожертвовал всем, но теперь ты смеешься надо мной и отвергаешь меня! Поэтому я говорю – и моими устами вещают грозные боги! – на тебя падет проклятие Менкаура, чьи богатства ты похитила и над кем надругалась! Отпусти же меня, и я буду сам вершить свою судьбу! Отпусти меня, о воплощение порока в чудесной оболочке, царица лжи, которую я полюбил на свою погибель и которая навлекла на меня последнее проклятие судьбы! Отпусти меня, позволь мне скрыться от всех и никогда больше не видеть твоего лица.

Охваченная гневом, она встала, и лик ее в тот миг был поистине ужасен.

– Отпустить тебя, чтобы ты на свободе замышлял зло против меня? Нет, Гармахис, у тебя не будет больше возможности плести новые заговоры и покушаться на мой трон. Знай же, что ты отправишься вместе со мной в Киликию к Антонию, и там, быть может, я поменяю свое решение! – Чтобы не дать мне ответить, она ударила в серебряный гонг, который висел рядом с ней.

Не успел смолкнуть его мелодичный звон, как в одну дверь вошли Хармиона и остальные придворные дамы, а в другую – четверо воинов из царской стражи. Все они были рослыми и крепкими мужчинами, с длинными светлыми волосами и в оперенных шлемах.

– Схватить этого предателя! – крикнула Клеопатра, указывая на меня. Начальник стражи – это был Бренн – обнажил меч и двинулся ко мне.