Читаем Клеопатра полностью

Она закутала лицо, я поднял ее и посадил на ослика, который был привязан неподалеку. Мы медленно пересекли равнину и наконец приблизились к тому месту, где над окрестными землями величественно возвышается статуя бога Хорэмахета в виде могучего сфинкса, которого греки зовут Гармахисом. Голова его увенчана короной царей Египта, и глаза устремлены на восток. Пока мы шли, первый луч восходящего солнца озарил мглу и пал на застывшие в божественном спокойствии губы Хорэмахета – рассвет приветствовал поцелуем бога рассвета. Потом свет набрал силу, озарил сияющие грани двадцати пирамид и, словно благословляя жизнь в смерти, залил стены десяти тысяч гробниц. Золотой волной он разлился по песчаной пустыне, пронзил тяжелое ночное небо и упал яркими лучами на зеленые поля и пушистые кроны пальм. Затем со своего ложа-горизонта торжественно поднялся царственный Ра – и настал день.

Миновав храм из гранита и алебастра, возведенный в честь бога Хорэмахета еще до Хуфу, мы спустились по пологому склону и вышли на берег канала. Там мы утолили жажду, и мутная илистая вода показалась нам слаще лучшего александрийского вина. Там же мы смыли пыль и грязь с рук и лиц, освежились и почистили одежду. Когда Клеопатра наклонилась, чтобы помыть шею, один из изумрудов выскользнул у нее из-за пазухи и упал в воду. Лишь случайно мне после долгих поисков удалось его разыскать в тине на дне. Потом я снова усадил Клеопатру на животное, и мы медленно, ибо я буквально валился с ног от усталости, пошли обратно к берегам Сихора, где нас дожидалась ладья. И когда мы наконец дошли туда, не встретив по дороге никого, кроме нескольких крестьян, вышедших ранним утром на работу, я отпустил осла на том же поле, где мы его нашли. Мы поднялись на борт, разбудили спящих гребцов и приказали поднимать паруса, сказав, что евнух поживет какое-то время здесь, что было истинной правдой. Мы спрятали изумруды и все те золотые украшения, которые смогли унести с собой из пирамиды, и вскоре ладья отчалила.

Возвращение в Александрию заняло больше четырех дней, ибо большую часть пути ветер дул нам навстречу, и то были одни из самых счастливых дней в моей жизни! Поначалу, правда, Клеопатра была молчалива и подавлена – ее тяготило то, что она увидела и пережила в недрах пирамиды. Но вскоре ее царственный дух воспрянул, она сбросила груз раздумий и снова стала собой: то смеялась, то говорила мудрые речи; то любила, то держалась холодно и отстраненно; то взирала на меня свысока, как и подобает царице, то была искренней и совсем простой. Она была переменчива, как небесный ветер, и, как сами небеса, глубока, прекрасна и непостижима!

Все четыре прекрасные ночи, проведенные на ладье – то были последние часы счастья в моей жизни! – мы просидели рядом на палубе, прислушиваясь к плеску воды о борта судна и любуясь мягко стелившейся по Нилу лунной дорожкой, серебрившейся черной водой, пропускавшей в свои глубины лунные лучи. Мы говорили о любви, говорили о нашем будущем браке и обо всем, что собирались сделать для Египта. Еще я рассказывал о своих планах войны с Римом, которые уже созрели в моей голове, ведь теперь у нас были на это средства. Она со всем соглашалась, все одобряла и нежно говорила, что поддержит меня во всем, ибо я так мудр, и то, что хорошо для меня, хорошо и для нее. Это прекрасное время пролетело слишком быстро.

О, эти ночи на Ниле! Воспоминания о них до сих пор преследуют меня. Даже сейчас в снах я вижу дрожащую лунную дорожку и слышу тихий голос Клеопатры, шепчущий о любви и сливающийся с плеском воды. Но мертвы те милые ночи, мертва та луна, что освещала их; волны, которые качали нас на своем лоне, словно в колыбели, сгинули в соленом море, и там, где мы целовались и сжимали друг друга в объятиях, будут целоваться и обниматься те, кто еще не родился на свет. Как прекрасны были надежды, которые дарили эти ночи, сколько обещали счастья! Но обещания эти были подобны цветку, увядшему нераскрывшимся, – лепестки его опали и сгнили. Вместо их исполнения меня ожидало величайшее несчастье, ибо все в мире заканчивается тьмой и прахом, а из посеянной глупости вырастает скорбь. Ах, эти ночи на Ниле!

Наконец мы снова оказались в ненавистных стенах прекрасного дворца на мысе Лохиас, и прекрасный сон закончился.

– Куда это ты путешествовал с Клеопатрой, Гармахис? – спросила меня Хармиона, когда я случайно встретил ее в день возвращения. – Очередное предательство? Или это была уединенная прогулка влюбленных?

– Мы ездили по тайным государственным делам, – сухо ответил я.

– Вот как! Тот, кто действует тайно, замышляет зло, и лишь самые коварные птицы летают ночью. Однако ты умен, Гармахис, раз понимаешь, что тебе нельзя открыто показываться в Египте.

От ее слов во мне все закипело, потому что я по-прежнему не мог сносить насмешки и презрение этой девушки.

– У тебя никогда не бывает слов без жала? – спросил я. – Знай же, что я побывал там, куда тебе не позволено отправиться. Я добыл средства, чтобы спасти Египет от Антония, а не стать его добычей.