Глава VII

О туманных речах Хармионы, о появлении Гармахиса перед Клеопатрой и о поражении Гармахиса

Был вечер, и я сидел один в своей комнате, дожидаясь Хармиону, которая, как было условлено, должна была прийти, чтобы проводить меня в покои царицы. Я был один, и передо мной лежал кинжал, который должен был пронзить сердце Клеопатры. Лезвие его было длинным и острым, а рукоятка из чистого золота имела форму сфинкса. Я спрашивал богов, что мне сулит будущее, но они не давали ответа. Потом я поднял глаза и увидел перед собой Хармиону. Хармиону, уже не веселую и яркую, какой я ее всегда знал, а бледную, с запавшими глазами.

– Царственный Гармахис, – сказала она, – Клеопатра зовет тебя, чтобы услышать предсказания звезд.

Значит, час настал!

– Хорошо, Хармиона, – ответил я. – Все ли готово?

– Да, господин мой, все готово: ворота охраняет Павел, он выпил чуть не бочку вина и пьян, евнухи, кроме одного, ушли, легионеры спят, а Сепа со своим отрядом затаился в условленном месте, недалеко от восточных ворот. Ничто не забыто. Клеопатра не подозревает о своей роковой участи, как ягненок не ждет смерти, когда резвится у дверей бойни.

– Хорошо, – снова сказал я, – идем же. – Поднимаясь, я спрятал на груди кинжал. Взяв стоявшую на столе чашу с вином, я сделал большой глоток, потому что за весь день почти ничего не ел и не пил.

– У нас еще есть немного времени, – торопливо произнесла Хармиона, – поэтому я хочу тебе сказать кое-что. Вчера ночью… ах, вчера ночью, – грудь ее взволнованно вздымалась. – Ночью мне приснился сон, который преследует меня… И тебе тоже, наверное, приснился сон. Все это было лишь во сне и теперь забыто, не так ли, мой господин?

– Да, да, конечно, – ответил я. – Зачем ты меня беспокоишь пустяками в такой важный час?

– Прости меня, я не знаю, но сегодня ночью, Гармахис, судьба должна разрешиться великими событиями, и в родовых муках она может раздавить меня… Меня или тебя, или нас обоих, Гармахис. И если этому суждено быть… Я хочу, прежде чем это случится, пока я жива, услышать от тебя, что это был всего лишь сон и что все забыто…

– Да, все в этом мире сон, – ответил я, погруженный в свои мысли. – Ты и я, и земля под ногами, и эта ужасная ночь, и даже этот острый кинжал – что это, если не сон? И что будет, каким станет мир, когда наступит пробуждение?

– Вот и тебе передалось мое настроение, царственный Гармахис. Как ты говоришь, все в этом мире сон, но образы, которые приходят во время сна, изменчивы. Эти видения удивительны, они не стоят на месте, они проплывают, как тучи на закатном небе, превращаясь в разные фигуры: то становятся темными и тяжелыми, будто наливаясь свинцом, то озаряются великолепным золотым сиянием. Поэтому, прежде чем мы проснемся завтра, скажи мне одно только слово. Тот вчерашний сон, в котором я, вроде бы припоминаю, как будто была опозорена, и ты как будто посмеялся над моим позором, это видение застыло, запечатлелось в твоей памяти, или, быть может, еще может принять другое обличье? Ибо помни, когда наступит пробуждение, причудливые фантазии, рожденные нашим сном, станут такими же неизменными и вечными, как пирамиды. А потом они будут собраны в той неподвластной переменам области прошлого, где все, и большое, и малое – и даже сны, Гармахис! – застывает, превращаясь в камни, из которых строится гробница бессмертного Времени.

– Прости меня, Хармиона, – ответил я, – я сожалею, что причиню тебе боль, но это видение не изменит свой лик. Я сказал то, что у меня было на сердце, я был искренен и откровенен, и покончим с этим. Ты моя сестра, которую я люблю, и друг, но я никогда не смогу стать для тебя чем-то большим.

– Хорошо… Очень хорошо, спасибо тебе, – сказала она. – Забудем об этом. А теперь от прошлого сна обратимся к другому. – И она странно улыбнулась, подобную улыбку я никогда раньше не замечал у нее на лице: она была грустнее и обреченнее любой печали.

Ослепленный своей глупостью и охваченный волнением, тогда я не заметил, что с той улыбкой умерло счастье юной египтянки Хармионы, надежда на любовь покинула ее, а священные узы долга разлетелись на кусочки. Той улыбкой она посвятила себя Злу, она отвергла свою страну, своих богов и растоптала клятву. Та улыбка ознаменовала миг, когда ход истории изменился. Ибо, если бы тогда я не увидел на ее лице эту улыбку, Октавиан не покорил бы весь мир и Египет снова стал бы свободным и великим.

И все это решила всего лишь женская улыбка.

– Почему ты так странно смотришь на меня, девушка? – спросил я.

– Порой во сне мы улыбаемся, – ответила она. – Нам пора. Следуй за мной. Будь тверд и восторжествуешь, царственный Гармахис! – Она наклонилась, взяла мою руку и поцеловала ее. А потом, бросив на меня последний странный взгляд, развернулась и повела меня вниз по лестнице и через пустые залы.