Читаем Клеймо. Листопад. Мельница полностью

Семейные скандалы угнетающе действовали на Хамид- бея. По правде говоря, состояние здоровья мутасаррифа в эти дни было куда хуже, чем у его подруги жизни. Но разве будешь думать о себе, когда жена устраивает ежедневные представления?!

— Что-то произошло!.. Я знаю… Вы от меня скрываете!.. — причитал мутасарриф, трясясь от страха.

— Не волнуйся, бей-эфенди! Господь бог не допустит… Уж коли госпожа и сделает что с собой, так разве об этом с улицы прибегут докладывать? Ну, ну, не надо! Бог милостив! — успокаивала его Налан-калфа.

И хотя у бедняги в голове все смешалось, он понял, что слова старой няньки не лишены здравого смысла, и смущенно замолчал.

Как выяснилось, звонил посыльный с телеграфа, принесший шифровку от губернатора.

— Хвала аллаху, тебя переводят в Стамбул! — радостно воскликнула Налан-калфа.

— Дождешься такого счастья! Конституционное правительство, верно, уморить меня здесь решило! — проворчал мутасарриф.

Хамид-бей очень любил шифровать арабские буквы и с увлечением разгадывал ребусы и кроссворды. Он и служебные телеграммы расшифровывал только сам, а порой, забавы ради, записывал шифром знаменитые двустишия. Ключ шифра он знал на память и телеграмму губернатора прочел легче, чем обычное письмо. Послание начиналось грозно. От мутасаррифа требовали объяснения, почему до сих пор не получен подробный отчет о землетрясении в Сарыпынаре. Далее говорилось о том, что возникли кривотолки и сплетни, явно преувеличивающие размеры бедствия и тем самым вызывающие бессмысленную и опасную тревогу среди населения. И, наконец, ему предписывалось немедленно выехать в Сарыпынар и обо всем, что он будет узнавать там, через каждый час доносить губернатору…

Не ежедневно, а ежечасно!..

Приказ губернатора вызвал у мутасаррифа вполне естественный ужас, словно ему вручили приказ о мобилизации. Губернатор был фигурой влиятельной среди иттихадистов. Он не скупился в обращении на ласковые слова: «голубчик» да «дружок» у него с языка не сходили, но наступать ему на мозоль не стоило — пощады тогда не жди. Все это Хамид-бей прекрасно знал. И ко, всему еще губернатор был солдатом — одним из тех, кто когда-то шел на Стамбул в рядах «Армии действия»[61].

Мутасарриф тотчас отправил ответную телеграмму; «Выезжаю немедленно», — хотя, конечно, выехать сразу он не мог. Но это уже был другой вопрос. Вручили бы ему приказ: «Немедленно бросайся в окно!» — он и тогда ответил бы так же.

В то раннее утро не только мутасарриф, но и весь город был охвачен лихорадочной деятельностью. Посыльные опрометью мчались в жандармское управление, в дома важнейших чиновников. Срочно открывались двери аптек, складов, магазинов, запрягались лошади, грузились подводы.

Чтобы скрыть причины столь внезапной поспешности, всему делу был придан характер секретности. Даже дома предстоящий отъезд мутасаррифа был окутан тайной. Поначалу госпожа ударилась было в привычную истерику, но, напуганная необычностью происходящего, а всего более — предрассветным сумраком, волей-неволей образумилась и притихла.

Экипаж Хамид-бея тронулся. Налан-калфа выплеснула ему вдогонку ведро воды, а потом, шлепая по луже, побежала за экипажем, причитая:

— Аллахом тебя заклинаю, береги себя. Да смотри весточки посылай, не то я тут с ума сойду!..

— Ладно, ладно, успокойся, бог милостив, — отвечал мутасарриф, всем своим видом выражая глубочайшую печаль. — Ничего не поделаешь, служба есть служба.

Чему быть, того не миновать. Будет угодно аллаху, вернемся живыми-здоровыми.

Экипаж проехал последние окраины, вот и река, каменный мост — здесь кончается город.

Сколько раз за четыре года приходил Хамид-бей к этому мосту, садился и, глядя на противоположный берег, на дорогу, которая с трудом карабкалась в гору и терялась в оливковой роще, предавался поэтическим мечтам. Ему казалось, что перед ним граница, что на той стороне находится уже чужое государство, попасть куда без визы невозможно, и что, видно, он так и не сможет побывать на том берегу. И вот этим сереньким утром он наконец получил возможность удовлетворить свое любопытство и побывать «за границей».

Если не благословит аллах, что может свершить раб его по собственной воле? И не успел экипаж отъехать немного от моста и запрыгать по скверной дороге, как голова Хамид-бея, целых три ночи героически сопротивлявшаяся самым сильным снотворным средствам, сама собой стала клониться, а потом и вовсе упала на плечо сидевшего рядом Николаки-бея, главного врача города и непременного спутника мутасаррифа. Бедняга Хамид-бей сладко уснул, как младенец в люльке, и чем дальше отъезжали они от города, чем хуже становилась дорога, тем крепче был сон мутасаррифа.

Если окружная комиссия по оказанию помощи добралась до Сарыпынара за трое суток с двумя ночевками, то Хамид-бей со своим спутником прибыл туда в тот же день, правда, не к третьей молитве, как предполагали, а лишь к вечернему эзану. За все путешествие они сделали всего два десятиминутных привала в больших селах, оказавшихся у них на пути.