Они не упустят ни цента из назначенной награды. Премия у них будет по максимуму. Потому что пытать они будут так же — вдумчиво, размеренно, педантично. Не дадут умереть быстро. Но даже смерть не принесет облегчения. Они обязательно перекроют второй проход и снова поймают. И снова будут пытать. Раз за разом. Педантично, размеренно, вдумчиво… Если бывает ад, то угодил в него.

— Легкой смерти, — пробормотал Леха сатиру. Но с бычьих губ сорвалось только тоскливое мычание.

Часть четвертая

КРЫСЫ КИБЕРНОМИКИ

Спокойные улыбки, блеск ножей. Глаза — кусочки льда с берега Северного моря…

Леха уже не смотрел на них. Смотрел на небо за их касками — такое прекрасное синее небо, обещающее все радости на свете…

Последние мгновения. А потом больше не сможешь видеть небо таким же чистым и светлым — никогда больше не сможешь. Мир станет совсем другим. Лишь вечное напоминание о том, что ты изо всех сил стараешься забыть.

Последние мгновения…

Леха упрямо смотрел в небо. Если бы зацепиться за это небо, безучастно взирающее на все… Слиться с ним, отстраниться от бычьего тела, от самого себя — отстраниться от всего и убежать от боли, от всего, что вокруг… Если бы только оторваться от всего, что вокруг, и слиться с этим безразличным небом…

На какой-то миг показалось, что стал этим небом, этой безучастной голубизной…

В которой что-то блеснуло. Глаза невольно скосились — на что-то мелкое, кувыркающееся в воздухе и сверкающее в лучах солнца. Блестящая штучка взлетела вверх, на миг замерла на вершине траектории — и понеслась вниз, за спину немца.

Не то маленький фонарик, не то… Сбоку мелькнула еще одна такая же штучка, и где-то слева — третья.

Леха еще не понял, что это такое, а старые рефлексы уже заставили уткнуться мордой в камни, вжаться в щебенку всем телом. Кто-то из немцев принял это за попытку побега. Дернулся ствол с глушителем — и быстро-быстро зачпокало, словно разом открыли целый ящик шампанского. Пули ударили в щебень в метре перед мордой — туда, где оказалась бы передняя нога, если бы в самом деле рванул на немцев. Брызнули искры, пули с визгом отлетали в небо и в стороны… И тут по барабанным перепонкам врезало по-настоящему. Землю, тело — весь мир встряхнуло, а через миг в броневые наросты застучали камни, нахлынула пыль, едкая гарь взрывчатки… Сверху осыпалась вторая волна камней, поднятых взрывом.

Каменная крошка еще сеялась с неба, а в клубах пыли уже мелькал желто-песочный камуфляж. Четыре раза коротко — и так знакомо! — простучали «калаши»… Леха приподнялся — ногу в простреленном суставе дернуло болью, чуть не взвыл, пришлось до боли закусить губу, но хотя бы удалось встать! Уж лучше так. Пусть боль, зато нога зарастает. Забыть про боль! Терпеть и уходить, пока неразбериха!

Только шибздика прихватить. На трех ногах еще можно бежать, а вот как ему на одной… Где он? Сунуть ему под нос рог, чтобы зацепился своими ручонками, и уходить с ним за валуны.

Стараясь на наступать всем весом на больную ногу, Леха шагнул в сторону, развернулся… Где тут был этот шибздик?! Ага, вон его глумливая морда виднеется сквозь клубы пыли… Леха шагнул туда — и встал как вкопанный. Сатир стоял, выпрямившись во весь рост, и никуда не спешил убегать. Привалившись спиной к валуну, чтобы легче держать равновесие на одной ноге, он неспешно отряхивался, грустно глядя на простреленную ногу. И только на нее. Совершенно не интересуясь тем, что творится вокруг. А вокруг, в медленно оседающих клубах пыли, суетились люди в камуфляже, связывая немцев.

Все четверо тевтонов остались живы — взрывы их не убили. Это были не гранаты, просто взрывчатка. Тряхнуло немцев сильно: швырнуло на землю, выбило из рук оружие, сорвало с пояса ножи и гранаты — но и только. Стальных осколков-то не было. Это уже потом от «калашей» тевтонам досталось. Живы, но могут только ползать: у всех четверых прострелены ноги.

А напавших, в желтоватом камуфляже… раз, два, три. На одного меньше, чем немцев.

Оставшийся без присмотра немец ящерицей полз к аптечке, слетевшей с его пояса. Упрямо хватаясь руками за камни, волоча безвольные ноги… Все же добрался до аптечки. Выхватил из нее шприц с чем-то ядовито-зеленым, зубами сорвал колпачок с иглы. Коротко замахнулся, целя себе в бедро… и шприц отлетел прочь.

— Дань, ну че за бардак! — возмутился мужик в песочном камуфляже, пнувший немца по руке. — Совсем мышей не ловишь!

— Ну что «Даня»? — невозмутимо отозвался белобрысый парень, возившийся с соседним тевтоном. Коленом в спину прижал его к земле, сдернул ремень и стягивал немцу руки за спиной. — Я уже шестнадцать лет Даня… Что лучше: чтобы он успел к своей аптечке или этот — к винторезу? И вообще! Кто у нас капитан, я или ты, господин адмирал? Почему это я вечно должен за двоих отдуваться?

— Р-разговорчики, салабон малолетний! А ну на корму гальюн драить, бегом!

У всех троих на предплечьях черные эмблемы, помесь Веселого Роджера с распределительным щитком: весело скалящийся черный череп, пробитый двумя красными молниями крест-накрест.