Читаем Киномания полностью

Теперь он говорил со страстностью, бьющей через край, отчего у меня мороз подирал по коже. Если бы я почувствовал хоть малейшее восхищение грандиозными планами сирот, то сразу же подавил бы его в себе.

— Вы не хотите есть? — спросил он, обратив внимание, что я только передвигаю с места на место то, что лежит на тарелке. Живот у меня сводило от волнения, тревоги и ужаса. Я извинился и предложил ему доесть мою долю. Упрашивать его не пришлось, он с удовольствием забрал все себе, не переставая при этом говорить. Я никак не мог переварить историю, которую он начал излагать. Неожиданная перемена темы оставила меня в недоумении. Дело выглядело так, будто на середине показа в проектор случайно вставили катушку другого фильма — без всякого предупреждения экран заполонили сцены какого-то другого, гораздо более внушительного зрелища.

Анджелотти разворачивал огромное полотно все новых исторических аллюзий с совершенно иным набором действующих лиц. Почти целый час он продирался через толпу средневековых алхимиков, чьи отношения с сиротами вроде бы имели огромную важность. Не меньше времени он распространялся и о розенкрейцерах (настоящих розенкрейцерах, настойчиво подчеркнул Анджелотти, словно это могло иметь для меня какое-то значение). Их связи с Галилеем и Ньютоном (немногие имена, которые были мне знакомы) также были весьма существенны, хотя для меня так и осталось непонятным, по какой причине. Анджелотти, словно читая заранее подготовленную лекцию, быстро пробежал по ранней истории современной химии, биологии, атомной физике. Он был убежден, что за всеми великими фигурами были различимы неясные контуры сиротских ученых, которые вносили свою лепту в самые важные исследования, настойчиво продвигая мир к новым, более мощным формам энергии. Но черт меня побери, во всем этом был какой-то таинственный, соблазнительный смысл. Его речь, несомненно, являла собой ошеломительный выброс эрудиции; рядом с ней мои скромные исследования тайной истории кино превращались в ничто. Что такое был Макс Касл рядом с каким-нибудь Пастером, Кюри, Эйнштейном?

Но чему из сказанного можно было верить? Не было ли все это еще одной грандиозной параноидальной химерой? Если да, то Анджелотти полностью захватили перипетии драмы. Его глаза сверкали страстным блеском, его речь лилась потоком безупречного красноречия. К тому моменту, когда он довел свое повествование до межконтинентальных баллистических ракет, я решил немного охладить его пыл, если получится.

— Эдуардо, — прервал я его, пытаясь привнести в его рассказ нотку здорового скептицизма, — по-вашему получается, что вся современная история направляется очень маленькой группкой людей, которые…

— Маленькой? Крохотной. На протяжении четырех-пяти веков не более нескольких сотен.

— И вы искренне считаете, что такая горстка может обладать такой властью?

— Не властью. Влиянием. Сироты редко обладают властью. Власть слишком на виду. Но они в совершенстве владеют искусством влияния. Они ищут место рядом с людьми, располагающими властью. И манипулируют этими людьми, а те манипулируют миром. Рычаги, Джон. Вот в чем секрет. Как говорил Архимед: дайте мне точку опоры, и я переверну мир. У сирот дар отыскивать точки опоры. Там-то они и располагают своих людей. И, конечно, есть еще и фактор времени. Они не торопятся. Вероятно, были периоды, когда поколения катаров приходили и умирали, посвятив все свои жизни тому, чтобы сделать маленький шаг на своем пути, никогда не зная, верное ли направление выбрали, никогда не надеясь увидеть окончательный результат своих усилий, но упорно веря, что где-то должны быть средства для достижения их великой цели. Может ли быть такая вещь, как дьявольская вера? Она, безусловно, есть. Вы это не будете?..

Что? Он показывал на сырную палочку, лежащую на моей стороне стола. Вдруг я понял, что от еды ничего не осталось — Анджелотти поглотил все: баклажан, закуски, салат, пиво. Я подтолкнул к нему палочку. В эти минуты я и думать не мог о еде. Голова у меня кружилась. Всего за один последний час он рассказал мне тайную историю создания первой атомной бомбы, назвав малоизвестных личностей, предположительно сирот, которые подталкивали Роберта Оппенгеймера на путь, ведущий к Хиросиме. В его устах это звучало абсолютно убедительно. Но, выслушав его рассказ, я не находил себе места.

— Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете, — сказал он наконец сочувствующим тоном, — Я так долго живу с этими фактами, что они уже не ошеломляют меня. Но я помню: когда мне впервые рассказали об этом, я тоже никак не мог согласиться с услышанным.

Мне нужно было знать, существуют ли какие-либо доказательства того, что он мне рассказал. Он мягко рассмеялся.