Читаем Киномания полностью

Поскольку фильм, казалось, триумфально шел без всякой рекламной шумихи, обозреватели повсюду могли льстить себе утверждениями, что это, мол, их «открытие», а это всегда верный способ подзадорить критиков. И потому о «Недо-недо» было много разговоров, дебатов, дискуссий, а нередко и с провокационным неодобрением, которое создает succes de scandale [39]. Теперь мне почти нечего добавить к этим разговорам; тем не менее моя реакция на фактическую премьеру фильма перед аудиторией кинопрофанов — это часть моего приключения с Саймоном Данклом и поисков Касла. Поэтому я опишу здесь свои чувства, отметив, что все мои воспоминания касаются полной версии, которую видела горстка людей. Критики, которые впоследствии объявили «Недо-недо» самым жутким и отвратительным видением нашего постъядерного будущего, понятия не имеют, что самые жуткие пассажи фильма им не показали — полновесные сорок минут, которые пришлось вырезать, прежде чем дистрибьюторы начнут предлагать фильм первоэкранным кинотеатрам.

Я уверен, что где-то в недрах моей нервной системы есть некий центр, который до сих пор продолжает вибрировать под воздействием того первого мучительного впечатления от «Недо-недо». Ну, прежде всего звук — зловещий нечеловеческий звук. Позаимствовав жанр у рок-видео, Саймон с самого начала предпринял полномасштабную атаку на барабанные перепонки. Тогда я знал, что рок-музыка, исполняемая на концертах, достигла астрономических уровней громкости, но я и представить себе не мог, что такая громкость может быть обеспечена целлулоидным носителем. «Недо-недо» открывался лавиной грохота, обрушивающейся на голову зрителя и не ослабляющейся ни на йоту на протяжении всего фильма. Жанет, сидевшая рядом со мной, вздрогнула, а затем зажала уши руками — она так их и не убрала до самого конца фильма. Я мужественно держался, слушая эту какофонию, исполненный решимости вынести все, но через десять минут обнаружил, что практически оглох.

До этого момента я мог различать голоса — непрекращающиеся и неразборчивые вопли Бобби Сифилиса и «Вонючек», которые орали, перекрывая умело срежиссированные звуковые эффекты, являвшие собой (насколько я мог судить) оглушительный винегрет рева двигателей, скрежета металла, взрывов, столкновений автомобилей, пушечной стрельбы, криков.

В течение пяти минут, пока нас бомбардировали этим почти невыносимым шумом, экран оставался темным, словно звуковая дорожка предлагала увертюру к фильму, который еще не начался. В программке к фильму сообщалось, что он открывается хитом Бобби Сифилиса — хоть на бампер приклеивай — «Подвинься, детка, я сам поведу». Именно в таком виде и продолжают показывать начало фильма до сего дня: звук без картинки. Но изучение Касла отточило мои чувства: при виде негативного вкрапления я сразу же его узнавал. А точнее, чувствовал. Я знал, что темный экран передо мной начинен образами, а чутье подсказывало мне, что эти образы по жесткости ничуть не уступают звуку. Я чувствовал, как во мне поднимается волна паники и страха еще до того, как возникло видимое изображение. И не я один. Жанет, прижавшись плечиком к моей груди, дала мне понять, что ищет защиты. Обняв ее, я почувствовал, как ее бьет дрожь.

Когда фильм обрел яркость и четкость, я почти сразу же понял, что начался новый этап карьеры Саймона. Парнишка вышел из гаража. Хотя и явно низкобюджетный, «Недо-недо» был прекрасно сделанным цветным фильмом, снятым на тридцатипятимиллиметровке, первой (и успешной) попыткой автора в полной мере профессионально использовать студию. Даже в тех случаях, когда приходилось ужиматься по финансовым соображениям, Саймон находил оригинальные способы скрыть вынужденную экономию пусть даже с помощью сцены грубого насилия или умелого пародирования жанра, в котором сам же и работал. Его мастерство, проявившееся именно в этом, очаровало многих критиков. Искушенные обозреватели понимали, что смотрят дьявольски умно состряпанное произведение.

Но если свое техническое мастерство Саймон совершенствовал, то интеллектуальное содержание оставалось таким же нигилистическим, как и прежде. Снятый в самых суровых районах Мохавской пустыни, «Недо-недо» был хроникой разгула насилия, изображением бесконечной войны между косноязычными племенами полуидиотов-мутантов, выживших после всемирной катастрофы. Список исполнителей укладывается в одну строчку, синхронную со словами, пропеваемыми Бобби Сифилисом и «Вонючками», — единственный фрагмент из их стихов, который я смог разобрать. «Мы — недо-недо. Мы — недо-недо». Снова и снова дебильные лица, словно физиономии любопытствующих приматов, заглядывали в камеру и повторяли эти слова. Так что же они за недо? Вырождение зашло слишком далеко, и они не знали ответа на этот вопрос, опустившись так низко, что забыли о своей изначальной принадлежности к роду человеческому.