Читаем Киномания полностью

Час или два мы провели, валяя дурака, но показанное в тот вечер кино давало мне подходящий предмет для разговора, и я был исполнен решимости не упускать эту возможность. В тот вечер Шарки крутил полную чушь под названием «План девять из открытого космоса». В этом фильме сыграл свою последнюю роль Бела Лугоши ^{276}— он умер в разгар съемок. Это могло бы иметь минимальный исторический интерес для тех, кому была небезразлична судьба Белы. Но Шарки показывал этот фильм совсем по другой причине. Он рекламировал его как «Худший из фильмов всех времен», что вряд ли могло быть оспорено людьми нашего поколения. Постановочный бюджет был ниже, чем на любительских съемках, сценарий — пустопорожняя импровизация. Словом, кино для недоумков. Но его регулярно крутили в «Классик» — раз шесть в году, и зал всегда был полон и шумен.

— Нет, Шарки, сейчас я серьезно, — начал я, произнося слово «серьезно» с большой осторожностью. — Ну почему ты показываешь эту жуть?

— А почему нет? — ответил, как я того и ждал, Шарки. Он жил в мире, в котором «почему нет» давно заменило главный вопрос жизни — «почему».

— Да потому, — сказал я, — что смотреть это невозможно.

— Только если ты с ним борешься, приятель. Понимаешь, ты с ним борешься. Прекрати с ним бороться.

— Я с ним не борюсь, Шарки. Я его смотрю таким, какой он есть. Дрянь жуткая. Мне бы нужно было бороться, чтобы его несмотреть.

— Да, но это хорошая оттяжка. Брось, Джонни, что плохого в небольшой оттяжке?

Я решил, что цитировать Клер пока не стоит. Назови я ее имя, и Шарки тут же вообще прекратит разговор.

— Неужели ты не понимаешь? Поржать — больше ничего этих ребятишек с самокрутками и не колышет. Они приходят поржать. Они приходят обстебать все, что увидят. Это профанация кино.

— А что такое кино? Икона, что ли? Слушай, старина, это же твоизрители. Они приходят смотреть Макса Касла. Не отпугивай их.

Я этого ждал, потому что, возможно, именно это в Шарки и его зрителях беспокоило меня больше всего. «Классик» тогда был одним из примерно десятка маленьких репертуарных кинотеатров в Штатах, специализирующихся на показе некоммерческих фильмов, и в нем регулярно шли картины Касла (полные, без купюр оригиналы, как их сохранил Зип Липски), завоевывая новую, молодежную аудиторию. Это была одна из причин, по которой я продолжал поддерживать дружбу с Шарки. В некотором смысле он помог мне вернуть к жизни работы Касла, что добавило веса моей научной репутации. Я чувствовал себя его должником. Но и при всем том после нескольких первых показов в «Классик» я чувствовал, что не могу заставить себя приходить туда, когда демонстрируются фильмы Касла. Я боялся узнать, чтоэти картины могут означать для публики, которая с не меньшим энтузиазмом смотрела, как капитан Марвел устраивает взбучку Скорпиону ^{277}.

— Послушай, Шарки, фильмы Касла — это тебе не какая-нибудь дрянь. В этом-то все и дело. Вот почему они мне дороги. Я пытаюсь показать, что он предлагает зрителю. Хорошее кино. Мастерство. Воображение. «План девять», «Марихуановое безумие» — все это дерьмо, оно просто ужасно. В нем нет ничего. Просто плохое кино, и ты это знаешь. Что же касается Касла, то я работаю в противоположном направлении. Я пытаюсь извлечь его из корзинки для мусора, потому что ему там не место. А вот «Плану девять» — место. Его давно пора выбросить на помойку. Закопать. Чтоб глаза не мозолил. Чтоб он исчез навсегда.

В этот вечерний час Шарки был уже готов унестись в облаке забвения. Но я видел, что он размышляет над моим протестом. Его ответ, когда я его услышал, меня удивил. Казалось, что его слова действительно являются продуктом мысли.

— Вот что я тебе между нами скажу, дружок. Плохое кино — это хорошо.Это теория, из которой мы исходим. Плохо — лучше, чем хорошо. Плохо — это лучше всего.Потому что плохое открывает пространство, ты понимаешь? Оно дает вещам возможность расти. Послушай, это как Чарли Чаплин.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот смотри. Есть маленький бродяжка, верно? И есть большой полицейский. И полицейский все время лупит по ушам бродяжки. Потому что у бродяжки даже жить нет никакого права. Он из отбросов общества, так? Так что его нужно держать в канаве, верно? А знаешь, кто такой полицейский? Полицейский — это качество.Цензор. Худший цензор. Хуже, чем цензор по сексу. Хуже, чем цензор по политике. Качество — это настоящий убийца. И знаешь почему? Потому что у него шекспировская сила, эйнштейновская сила, рембрандтовская сила. А это кое-что да значит, приятель. То есть когда старина Билл Шекспир сказал все про вся, кто осмелится открыть свой глупый рот, а? Так что понимаешь, прежде всего нужно повалить качество. Иначе маленький бродяжка никогда не получит своего шанса. Так ты на чьей стороне, братишка? На стороне полицейского или бродяжки?