Павел Светличный

Киндер-сюрприз для зэка

Глава первая

Жена пришла к Максу окутанная нежной дымкой восходящего утреннего солнца и, склонившись, легко коснулась кончиками пальцев его щеки. Макс смотрел на неё и чувствовал, как сладко и томительно щемит сердце. Хотелось сказать многое из того, что наросло на душе, и он говорил торопливо, сбиваясь, стараясь побыстрее найти слова, что должны были прозвучать ещё долгие годы назад, но в тот раз он этих слов не нашёл, и сейчас его губы тоже шевелились беззвучно, тщетно пытаясь произнести хоть что-нибудь.

Лица жены он не видел — солнечные блики падали на него, превращая в солнечный овал, но он знал, что это Марина. Вот уже несколько месяцев, последних перед выходом, она приходила к нему почти каждую ночь, иногда молчала, иногда рассказывала что-то, почти моментально выветривавшееся из памяти, изредка рассыпая смех серебряными колокольчиками. Он всё ещё продолжал называть Маринку женой, несмотря на то, что уже шесть лет её не было в живых, а ушла она от него ещё за три года до этого. Ушла с крохотной Витушей на руках, узнав, кто он и чем занимается. Любая другая стерва просекла бы Макса в два приёма ещё в первые месяцы после свадьбы, или, хотя бы, заподозрила что-нибудь, но Маринка была слишком чистой и верила каждому его слову. Тем большим потрясением оказалось для неё обнаружить, что никакой он не директор фирмы, и чем на самом деле занимается его постоянно обновляемый «штат» сотрудников. И она ушла, не взяв ничего, хотя было что брать, унеся лишь их крохотную девочку, которой едва исполнилось полгода. А он её не остановил, уязвлённый таким отношением к себе, всё же не «дубилой» промышлял, или «гоп-стопником» каким-нибудь, а был специалистом высокого класса, уважаемым среди причастных. Да и не верил до конца, что Маринка уйдёт. Думал перекипит, остынет, успокоится — и всё будет как прежде. Ну, а если нет — тоже не трагедия. Подумаешь… Но, всё-таки, не верил. И когда не вернулась через месяц, а потом и через два, тоже не верил. И когда в суде официально оформляли развод, всё равно не верил. Ждал — ещё чуть-чуть и она одумается. Ну, а затем случилось то, что случилось. И оказалось, что это навсегда. Окончательно и бесповоротно. Неумолимо, как лица охранников, сидевших по обе стороны от него в зале суда. Пресловутая скамья подсудимых на деле оказалась дешёвым фанерным стулом за деревянной перегородкой с поручнями, отполированными ладонями сотен тех, кто на какой-то момент, или по жизни, оказался по ту сторону закона. И, когда в конце второго года он узнал, что Марины больше нет, а Виту отдали в детдом, тупая боль навеки поселилась внутри Макса, став частью его, неотъемлемым элементом организма. И мысль, поначалу смутная, казавшаяся сперва сумасбродной и невозможной, мало-помалу стала чёткой и единственно правильной. И то, чем он занимался до этого, вдруг …

— Мужчина! Мужчина, вставайте. Подъезжаем.

Макс распахнул глаза, сосредоточенные и ясные, в которых не было ни капли сна, будто он и не спал вовсе, а просто лежал здесь, прикрыв веки и притворяясь спящим.

Проводница, крашенные хной волосы которой контрастировали с синеватой бледностью лица, увидев, что он проснулся, прекратила теребить угол матраса и двинулась дальше по проходу, отслеживая заспавшихся пассажиров.

Макс повернулся на спину. Марина исчезла, и мир вновь окунулся в серое. Он потёр ладонями лицо и спрыгнул с полки, чья жёсткость всё же была на много приятнее, чем нары, на которых ему пришлось лежать последние восемь лет. Все купе плацкартного вагона, в котором ехал Макс, были почти пустыми, большая часть пассажиров сошла на предыдущих станциях. Из всех, сменявших друг друга, попутчиков Макса остался лишь дедушка со снежно-белыми волосами и как бы намертво приросшей к ним кепкой, потому, что с момента своего появления в поезде, старик так ни разу и не попробовал её снять.

Сейчас он расправлялся со скромным завтраком, разложенным на мятой газете.

— Подъезжаем, — заметил старичок, не обращаясь непосредственно к Максу, и посыпал солью сваренное вкрутую яйцо.

— Ага, — так же безлично подтвердил Макс, натягивая непослушный ботинок.

Дедушка степенно прожевал остатки яйца, аккуратно промокнул корочкой хлеба губы, отправил её вдогонку за съеденным и принялся за десерт в виде краснобокого яблока. Маленьким перочинным ножом с оранжевой рукояткой он разрезал яблоко на четыре части, аккуратно удалил сердцевину, а затем стал грызть кусочек за кусочком, слегка клацая вставными челюстями и безучастно глядя перед собой слезливо-прозрачными голубыми глазами. Яблока Максу он не предложил, из чего можно было сделать предположение, что за восемь лет жизнь на воле лучше не стала.