Читаем Кимоно полностью

— Никто не захочет теперь говорить по-английски, — сказала она. — Англичан презирают: они не способны сражаться.

— Я хотела бы, чтобы Япония объявила войну Англии, — с горечью отвечала Асако, — вы были бы так побиты, что больше никогда не хвастались бы опять. Взгляните на моего мужа, — прибавила она гордо, — он такой рослый, и сильный, и храбрый. Он мог бы схватить двух, трех японских генералов и стукать их головами друг о дружку, как игрушки.

Даже мистер Фудзинами Гентаро раза два вмешивался в дебаты и наставительно заявлял:

— Двадцать лет тому назад Япония победила Китай и взяла Корею. Десять лет тому назад мы победили Россию и взяли Маньчжурию. В этом году мы побеждаем Германию и берем Цинтао. Через десять лет мы победим Америку и возьмем Гаваи и Филиппины. Через двадцать лет мы победим Англию и возьмем Индию и Австралию. Тогда японцы станут самой могущественной нацией в мире. Это наша божественная миссия.

Асако почти ничего не зная о войне, ее причинах и превратностях, оставалась страстно преданной Англии и союзникам и не могла принять японской изолированности. Кроме того, мысль об опасности, в которой находился ее муж, не покидала ее.

Наяву и во сне она видела его, с саблей в руке, ведущего своих людей в отчаянные рукопашные схватки, как эти герои на грубых японских хромолитографиях, которые Садако показывала ей, чтобы позабавиться ее страхом.

Бедная Асако! Как ненавидела она теперь Японию! Какое чувствовала отвращение к этой стесненной, вялой, неудобной жизни! Как боялась этих улыбающихся лиц и следящих глаз, от которых никуда нельзя было уйти!

Наступило Рождество, время изящных подарков и вкусных лакомств. Последнее Рождество она провела с Джеффри на Ривьере. Там была и леди Эверингтон. Они любовались стрельбой по голубям при теплом солнечном сиянии. Они пошли в оперу в тот вечер, на «Мадам Баттерфляй». Асако представила себя в роли героини, такой кроткой, такой верной, ожидающей все время в своем маленьком деревянном домике рослого, белого мужа, который никогда не придет! Но что это? Она слышит выстрелы салютующих судов в гавани. Он возвращается наконец к ней — но не один! С ним женщина, белая женщина!

Одна в своей пустой комнате, ее единственный компаньон — пушистый куст желтых хризантем, качающихся от сквозного ветра, Асако рыдала и рыдала, как будто разбилось ее сердце. Кто-то постучал в раздвижные ставни. Асако не в силах была ответить. Тогда шодзи отодвинулись, и вошел Танака.

Асако рада была увидеть его. Единственный из всех слуг, Танака до сих пор был почтителен к своей бывшей хозяйке. Он всегда охотно разговаривал с ней о старых временах, что доставляло ей горькое удовольствие.

— Если леди так грустно, — начал он, получив накануне соответствующие предписания от Фудзинами, — зачем леди остается в этом доме? Переменить дом — переменить заботы, говорим мы.

— Но куда могу я уйти? — беспомощно спросила Асако.

— У леди есть хорошенький дом на берегу реки, — напомнил Танака, — леди может ждать там два месяца, три месяца. Потом придет весна, и леди почувствует себя опять совсем веселой. Даже я в зимнее время чувствую в душе печаль. Это часто бывает так.

Быть совсем одной, избавиться от ежедневных обид и жестокости — это уже само по себе было бы счастьем для Асако.

— Но позволит ли мне уйти мистер Фудзинами? — спросила она боязливо.

— Леди должна быть смелее, — сказал советчик. — Леди не пленница. Леди может сказать: я ухожу. Но, может быть, и я сумею уладить это дело для леди.

— О, Танака, пожалуйста, пожалуйста, сделайте это. Я так несчастна здесь.

— Я найму повара и горничную для леди. А я сам буду сенешалем!

Мистер Фудзинами Гентаро и его семья пришли в восторг, услышав, что их план так хорошо приводится в исполнение и что они могут так легко отделаться от стесняющей их родственницы. «Сенешалю» было сейчас же поручено присмотреть за подготовкой дома, в котором еще никто не жил с тех пор, как он переменил владельцев.

На следующий вечер, когда Асако разостлала два матраса на золотистых циновках, зажгла огонь в квадратной жаровне и обе девушки легли рядом под тяжелыми ватными одеялами, Садако сказала кузине:

— Асако-сан, я думаю, вы не любите меня теперь так, как любили прежде.

— Я всегда люблю тех, кого я полюбила раз, — сказала Асако, — но ведь теперь все переменилось.

— Я вижу, ваше сердце меняется быстро, — горько сказала кузина.

— Нет, я пыталась измениться, но я не могу этого. Я старалась стать японкой, но не могу даже изучить японского языка. Мне не нравится японский образ жизни. Во Франции и в Англии я была всегда веселой. Я не знаю, смогу ли быть когда-нибудь веселой опять.

— Вам следовало бы скорее быть благодарной, — отвечала Садако сурово. — Мы спасли вас от вашего мужа, человека жестокого и развратного…

— Нет, теперь я уже не верю этому. Мой муж и я, мы всегда любили друг друга. Это вы, люди, стали между нами и разделили нас коварной ложью.

— Как бы то ни было, вы сделали выбор. Вы захотели стать японкой. Вы никогда уже не можете быть англичанкой снова.