Читаем Хулиган Есенин полностью

Хулиган Есенин

Вот она, суровая жестокость,Где весь смысл страдания людей.Режет серп тяжелые колосьяКак под горло режут лебедей.Наше поле издавна знакомоС августовской дрожью поутру.Перевязана в снопы солома –Каждый сноп лежит, как жолтый труп.На телегах, как на катафалках,Их везут в могильный склеп – овин,Словно дьякон, на кобылу гаркнув,Чтит возница погребальный чин…..Никому и в голову не встанет,Что солома это тоже плоть,Людоедке мельнице зубами[9]В рот суют те кости обмолоть.И из мелева заквашивая тесто,Выпекают груды вкусных яств…Вот тогда-то входит яд белесыйВ жбан желудка лица злобы класть.Все побои ржи в припек окрасив,Грубость жнущих сжав в духмянный сок,Он вкушающим соломенное мясоОтравляет жернова кишок.И свистят по всей стране, как осень,Шарлатан, убийца и злодей,Оттого, что режет серп колосья,Как под горло режут лебедей.

Таково это единственное есенинское стихотворение о крестьянском труде, об основе деревенской жизни.

Любопытное само по себе, оно знаменательно и для развития поэтических образов Есенина.

Труп, катафалки, склеп, погребальный чин, яд, отрава, – вот какие слова находит теперь поэт для бывших прежде «благостными» деревенских нив.

Вполне понятно, почему это произошло: до сих пор Есенин обыкновенного, настоящего поля как бы никогда и не видел. Это теперь отмечено даже снисходительными критиками Есенина:

– «И в молитвенном экстазе говорит Есенин:

Душа грустит о небесах,Она нездешних нив жилица.

Да, нездешних нив. Мистика и поповщина уводят от подлинной жизни. Черные крепы мистической тайны закрывают глаза, молитвенный шум заглушает шумы подлинной жизни, и надуманным, искусственным становится творчество писателя. Есенин не смог стать певцом деревни, осознать ее подлинные нужды, подлинные радости, истинные горести[10]. И – добавим – вместо подлинных радостей деревни Есенин усмотрел призрачные радости в духе «апостола Андрея» и вместо подлинных горестей – вымышленные горести несчастных колосиков. И совершенно прав тот же В. Киршон, когда несколько далее он говорит о есенинских описаниях деревни: «картина в целом неверна, фальшива, вредна»:

Однако, несмотря на это совершенно категорическое утверждение, В. Киршон черев две страницы приходит к совершенно противоположному выводу, усмотрев «громадное положительное значение» творчества Есенина:

– «Глубокой задушевностью, искренностью, простотой и нежностью напитаны песни Есенина… Он находит удивительно мягкие и теплые слова для белесой коровы Буренки. Для собаки, у которой утопили щенят… И даже колосья, которые режут[11] „как под горда (?) лебедей“, вызывают в нем сочувствие».

Вот то-то и плохо, что у Есенина «мягкие и теплые слова» сочувствия нашлись для животного и растительного мира, и не нашлись для людей. Вот в этом-то именно и сказывается с наибольшей силой оторванность Есенина от жизни, а В. Киршон полагает, будто Есенин «прекрасно показал» «внутренний облик крестьянства», «которому жестокость несвойственна»[12] – и в этом – «громадное положительное значение его творчества». Но не станем долго спорить с В. Киршоном. В конце-концов стихи Есенина достаточно красноречиво убеждают в том, что Есенин, как поэт, избирал темы и краски глубоко отрицательного, а уж совсем не положительного значения для современности. 1-й том собрания стихотворений чрезвычайно показателен в этом отношении. Кое-что из этого тома процитировано нами выше. Приведем еще несколько строф из центральной части книги.

…Сам я разбойник и хамИ по крови степной конокрад……Был я весь, как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий…

«Был»… А что же теперь? Теперь поэт хочет уйти от хулиганства и пытается уйти от него (1923 г.) в личную жизнь, в любовь:

Перейти на страницу: