Читаем Художник войны полностью

Ранним утром над лагерем «ополченцев» плыла дырявая дымка, похожая на порванную кухонную салфетку. Да и весь лагерь казался неприбранным столом – разбросанные дрова, как огрызки хлеба, пузатые деревянные домики, словно выпирающие, не надъеденные вершины салатов, а труба буржуйки, воткнутая посередине самой большой палатки, дымилась только закипевшим чайником, снятым с плиты.

Художник любил утро. В этой особой лени природы, с ее осенней прохладой, каплями росы на зеленой траве, стеблях, опавших листьях, он видел замедление ритма жизни, как будто природу поставили на другую, медленную скорость и каждое движение сковано остатками сна.

Он любил прогуливаться по миру, большая часть которого еще спит. Только несколько бойцов бродили по территории, да грязный пес слонялся у палатки с продуктами.

Вчера Художник вызвался поехать на штурм Донецкого аэропорта. Там засели «укропы» – украинские войска, – считавшие, что, удерживая аэропорт, контролируют наиболее удобный плацдарм, с которого могут начать наступление на Донецк.

Сейчас там самые ожесточенные бои. Вот уже полгода идет штурм аэропорта, но безуспешно. Засевшие там войска украинского ВДВ и добровольческих батальонов с таким бесстрашием сражались с местным «ополчением», регулярной российской армией, спецподразделениями русского ГРУ, что заслужили прозвище – «киборги».

Но вчера комбат посмеивался, объясняя Художнику обстановку на той территории.

– Штурм Донецкого аэропорта плавно переходит в зачистку местности от слишком наглых и упорных укровояк. Еще остаются подземные коммуникации, где пару дней будут прятаться наиболее дикие особи из популяции сине-желтых нацистов. А потом… Дебальцево – это важнейший транспортный узел. После взятия Дебальцево начнется откат укровойск. Сейчас украинские войска влезают в очередной «котел», – говорил усатый комбат, поправляя папаху на голове.

Поход на Донецк казался Художнику легкой прогулкой. В местных окрестностях давно не было крупномасштабного столкновения, противоборствующие стороны укрепляли позиции и перегруппировывали войска. А почему бы не поехать и не пострелять «укров»?

Так он думал, проходя по полупустому лагерю, вглядываясь в утреннюю неразбериху, видимое спокойствие солдат, чувствовавших усталость от лета с его вечной жарой, мошками и комарами. Теперь же каждый предмет, палатку и человека окружала долгожданная сентябрьская прохлада. Художник поежился: пора идти собирать вещи – и в поездку.

Три дня спустя он был уже в районе Донецка. На подходах к старому терминалу аэропорта – громыхает. Через каждую минуту раздаются выстрелы. Вот одноэтажное здание с выбитыми окнами, слева поваленное дерево, перед ступеньками входа лежит мужчина в камуфляжной одежде. Казалось, он прилег погреться на последнем теплом солнце, почувствовать веяние жизни. Левая рука тянулась вверх, словно он хотел подложить ее под голову, чтобы мягче было лежать. Правая лежит на животе. И только одна деталь перечеркивает всю идеалистическую картину – ровно посередине лба четкое, окровавленное углубление от пули. Скорее всего, пули снайпера. Теперь на асфальте перед зданием лежит однодневный труп, а в губах у него торчит огрызок недокуренной сигареты.

Художник смотрел на застывшую маску мертвого лица и думал, что еще неделю назад этот человек строил планы на жизнь. Наверное, он хотел жениться или, наоборот, развестись. И в его голове мысли летали мухами, кружили вокруг своей оси желания. К чему он стремился?

– Художник, пригнись, пригнись, мать твою, – закричал молодой «ополченец» с перепуганными глазами.

Вдалеке раздалась пара выстрелов. Художник тряхнул головой, словно сбрасывал навязчивые рассуждения. «Ополченцы» бежали между зданиями, машинами, обслуживающими взлетную полосу, какими-то емкостями, баками, стоящими на стоянке, и труп заставил их приостановиться. Впрочем, замедлились только на минуту – нужно спешить, пока обстрел не усилился. Поэтому двое бойцов, пригибаясь, побежали дальше – к большому ангару, где находились «ополченцы».