XVI. Что мне сказать об этом муже, чтобы слова мои сравнялись с прелестями его нрава и добродетелями души? Многолик муж этот, прекраснейшее украшение нашей жизни, и составлен из двух противоположностей: умом превосходит всех, кого я когда-либо знал или видел, и в то же время выказывает столь великую кротость души, что подобен струе неслышно текущего масла. Что же до его военной науки, то на память приходят древние и прославленные кесари и то, что свершили и какие победы одержали Адриан, Траян и им подобные. Он не ниже их в этой науке, которой овладел не сам по себе и не случайно, но почерпнул из руководств по тактике, полководческому искусству и осаде городов, написанных Элианом, Аполлодором и другими[17]. Может быть, кесарь – прекрасный полководец, но уступает в том, что касается гражданских дел, правосудия и казны? Ни в коем случае! Как бритва к оселку (это пословица), стремится он ко всему хорошему. Может быть, легко поддается гневу? Тоже нет, разве только для вида. Может быть, он злопамятен? Но как раз в этом отношении кесарь человек удивительный и единственный. Может быть, бойкий на язык, он позволял себе дерзко и свободно разговаривать сначала с братом, а потом и с племянником? Ничуть не бывало! Для многих из нас он пример осмотрительности, всегда блюдет меру и перемежает серьезное шуткой, и только в одном этом он безудержен и неумерен.

XVII. Охотится он на разную дичь; его волнует полет птиц и бег хищников, он травит собаками и преследует пятнистого оленя, без ума любит медвежью охоту, и, хотя я не раз бранил его за это, охота составляет его неизменное развлечение. Так и делит он свою жизнь между книгами и охотой, вернее – это любимые его занятия на досуге, а когда он занят делами, то заботят его обязанности военачальника и все, чего требуют обстоятельства. Он понимает, заключать ему мир или биться с врагами, знает толк в отрядах, боевых порядках и расчленении строя, ему известно, где выстроить войско, как сделать плотней тыл и тоньше каре, какими бывают полый клин, [развертывание строя], смыкание, осада, конное сражение и пеший отряд в зависимости от обстоятельств, места [и сил неприятеля]. Но какой смысл перечислять! Кесарь во всех отношениях был выше всех людей, [кроме брата своего и племянника, двух непревзойденных императоров].

Письмо царя к Фоке[18]

XVIII. В письме царь сначала упомянул о тяжком изгнании, о том времени, которое вдали от своих и отчаянной бедности провел Фока, о его грязном плаще и рваных одеждах; потом написал о том, как по его приказу Фока вернулся, с какими великими почестями его приняли во дворце, с каким неописуемым радушием встретили, какими, как говорится, сатраповскими благодеяниями осыпали, как без промедления предоставил он ему все самое высокое и чтимое, что только есть в Ромейской державе, как наградил его титулами и воинскими чинами, вознес выше всех и одарил богатствами, достойными его сана[19]. «Кто, – продолжал он, – получил от меня ранг выше твоего? Кто еще наречен был другом царя, его ушами и оком? Кто еще мог при желании уговорить меня в чем угодно? С кем еще делил я важнейшие заботы? Ибо тебе одному открывал я то, что таил от брата и матери[20]. Кто ныне возводит на высшие должности и кто их отбирает? Не ими ли снискал ты себе известность, не этим ли возросло твое могущество? Не говорю уж о том, что ради тебя сделал я для твоего отца, брата и другой родни, скольких тебе в угоду из смирения частной жизни вознес к высшим чинам, сколько богатств приобрели эти вскормленные в бедности, а ныне облеченные высокой властью, гражданской и военной! Я даже на преступления их, тайные и явные, смотрел сквозь пальцы. А ведь знал, какое множество их совершается, но все сносил ради тебя, ибо надеялся, что ты один, помимо божьего благоволения, станешь моим утешением в бедах. Потому и выбрал, потому и приблизил я тебя, чтобы ты твердой рукой распоряжался моими владениями, полагая, что в одном тебе среди всех людей приобрел я союзника и соратника; с твоей помощью мечтал я унять разгулявшуюся бурю. А теперь? О тщетные надежды и напрасные ожидания! Какова неблагодарность! Я искал сокровищ, а нашел уголья. Надежды не напрасны только тогда, когда в них еще не разочаровались. Но мы только себе делаем хуже, полагая, что пожар можно загасить маслом[21].