Хроника операции «Фауст»

лауреату Государственной премии

полковнику

Павлу Михайловичу Мугалеву

посвящается

Глава первая

УМРИ И ВОЗРОДИСЬ

Лето, начало осени 1942 года

1

Смертник стоял недалеко, но Павел Клевцов никак не мог разглядеть его лица. Он видел худые ноги без обмоток в растоптанных ботинках, изодранные брюки в мазутных пятнах, гимнастерку с оторванными пуговицами — из-под нее высовывалась серая от грязи нижняя рубаха, — видел тощую синеватую шею, а вот лица будто и не было. Сплошной размыв — без глаз, бровей, без волос и морщин.

Место для расстрела выбрали глухое, невыветренное — и плотная туча комаров висела над человеком. Одни садились, напивались кровью до одури, тяжело отваливали, уступая место другим. Смертник не отмахивался от них, как это делали бойцы из комендантского взвода. В ожидании команды те стояли в сторонке, тяжело дымили махоркой, пряча друг от друга глаза.

У Клевцова возникло какое-то неодолимое желание подойти ближе к осужденному, рассмотреть, запомнить его лицо. Он сделал несколько шагов вперед, но тут жесткая рука опустилась на плечо и он услышал глуховатый голос. Старший из комендантских сказал:

— Отойдите. Вам это видеть ни к чему…

Старший не знал, почему вышла задержка с исполнением приговора. Выступил перед строем командир танкового батальона, приговор трибунала зачитал прокурор. Осталось исполнить. Однако в расположении батальона расстреливать не стали, а повели смертника к болоту.

Знал Павел. Это он настоял на отсрочке. Именно в эти минуты военные юристы связывались по телефонам и телеграфу с начальством: как-никак ходатайствовал человек из Москвы, притом с немалыми полномочиями. А смертник стоял неподвижно, точно деревянный. Приказа ждал старший комендантского взвода. И бессильно топтался Клевцов, выжимая сапогами болотную жижу.

…Два дня назад военинженер 2-го ранга[1] Павел Клевцов был поднят среди ночи. Вызывал начальник кафедры Военно-инженерной академии профессор Ростовский. Что-то непонятное и опасное применили немцы на Воронежском фронте. Нужно было срочно вылететь туда и разобраться. Последний участок пути пришлось преодолевать на связном У-2. Самолет выделил командующий фронтом, как бы подчеркнув этим фактом важность миссии Клевцова. Пилот до танкового батальона долетел, но найти подходящего для посадки места не смог. Он сбросил вымпел, чтобы встречали пассажира у деревни Верхушки — раньше там была площадка.

К свалившемуся с неба гостю первыми принеслись мальчишки. От них узнал Клевцов, что «фриц» отсюда недалеко, иногда летают «мессера», но не стреляют, не бомбят и что последнего здорового мужика Фильку забрали в стройбат. Потом на хромой лошади подъехали две женщины с низко опущенными на лоб платками. К сказанному ребятишками ничего добавить они не могли, а только с молчаливым любопытством разглядывали Клевцова, одетого, как им казалось, не по-фронтовому щеголевато и подозрительно.

Затем из березняка выскочила пятнистая «эмка», промчалась проселком, огибая поле, на котором уже золотилась рожь. Пугнув мальчишек пронзительным гудком, шофер лихо осадил машину. Из кабины вышел невысокий капитан в танковом шлеме, небрежно кинул руку к виску:

— Замкомбата Боровой. Прошу!

Шофер газанул и погнал обратно к перелеску.

— В самый момент прибыли! Тут такое идет!.. — прокричал Боровой.

— Я вас хорошо слышу, — сказал Павел.

— Извиняюсь. Это у нас, танкистов, привычка орать. Грохочет же все кругом, гремит, — ничуть не обидевшись, снизил тон Боровой.

— Почему «в самый момент»?

— Из четвертого экипажа водитель остался. Уполз, стервец! В штаны наделал. А ведь — «Ни шагу назад!» Ну, его трибунал — в расход.

— Расстреляли?!

— Не пирогами же кормить!