Читаем Хризантема императрицы полностью

Это она про кого? Нет, не нервничает Вельский, разве что торопится немного.

– Да уж, будьте любезны, – воскликнула дама, прижимая к лицу кружевной платочек. – Дарья Вацлавовна, признаться, мы не рассчитывали, что здесь будет так... людно.

Мирон Викентьевич кашлянул в кулак и пожал плечами, а Герман, поднявшись, прошелся по комнате, одарив каждого взглядом насмешливым и даже будто бы издевательским, и только после этого заговорил:

– Еще раз всем собравшимся добрый вечер и мои глубочайшие извинения за неудобство, которые вы вынуждены были испытать, дожидаясь некоторых... гостей. Но причины, побудившие меня, – он посмотрел на Императрицу и поправился, – побудившие нас поступить подобным образом, нас же и оправдывают. В течение двух недель в доме произошло два убийства. Согласитесь, факт из ряда вон выходящий.

Следак, сидевший до того с серьезным видом, кивнул и нахмурился. Не нравится ему, что в его дела лезут? Конечно, не нравится, но предпринимать ничего не спешит, только, выдавая возмущение, брови шевелятся двумя лохматыми гусеницами.

– Я, вернее, мы, – снова поправился Герман, – позволили себе проанализировать события и теперь желаем изложить факты, которые, полагаю, могут быть полезны следствию.

– Не понимаю! – взвизгнула дама, вскакивая с места. – При чем здесь мы? Эдик, почему ты молчишь?

– Будьте добры сесть на место. Все, присутствующие здесь, в той или иной степени имеют отношение к произошедшему.

– Вы... вы – хам!

– Мама, сядь, – тихо сказал парень. – Послушаем, что этот клоун скажет. Не зря же мы время на дорогу тратили? Он так уверенно держится, верно, знает все. Или почти все.

– Теть Даш, ну зачем вам эта ячейка? – племянница баюкала Ленку и оттого говорила шепотом, и Дарье приходилось напрягаться, чтобы слышать. – Ну что в ней такого?

– Потом. Заплати. Продли еще на год. Только никому.

Говорить все еще сложно, горло дерет, и дышать не выходит, в легких будто все еще дым остался, который медленно продолжает травить Дарью. Она знала, что все ее ощущения – чушь, и нет никакого дыма, и смрада горящей проводки, и стекло, если и лопается со звоном, то от столкновения с кафелем там, за дверью палаты.

– Теть Даш, ну и так денег нет.

– Дам. Потом. Заплати.

– Ма-а-а-а-ма, – заныла Ленка. – Плати!

– Заплати, – повторила Даша с нажимом. Закашлялась. Пояснила: – Там для Ленки. Но никому. Ни слова. Ясно.

– Да поняла уже. Заплатить, никому не говорить... а папка вчера сказал, что ты со мной жить будешь, а если я против, то могу убираться куда хочу, потому что квартира не моя, а Лизкина. Нет, теть Даш, ты не подумай, я ж не против, чтоб ты у меня жила, мне даже веселее будет, когда вдвоем. Ну или втроем, но просто как-то оно не по справедливости выходит. Ты теперь без квартиры, и я без квартиры, и если вдруг завтра Лизка еще кого велит взять? Или вообще выставит?

На этот вопрос у Дарьи ответа не было. Она никогда прежде не оказывалась в ситуации, когда была бы настолько беспомощна и зависима от других людей, и ощущение это, чуждое самой ее натуре, вызывало то беспричинный гнев, то тоску, то погружало в воспоминания, которые, однако, не радовали. Порой ей начинало казаться, что лучше было бы умереть или и дальше пребывать в сонной дреме коматозного существования, когда зависимость не угнетает, а напротив, выглядит естественной.