В тот же миг, люди повставали и с восхищением загомонили об этом великом царстве, потому что им было непонятно, о каком ремесле идет речь. Храпешко и сам не знал точно, как им объяснить, хотя в мыслях еще перед возвращением спрашивал себя, как рассказать своим, чтобы его поняли. Потом его стали расспрашивать, что это за ремесло такое, и он начал подробно объяснять, что он делает кувшины и стаканы. Только из стекла. Стеклянные.

Когда он это сказал, некоторые из слушателей встали и собрались уходить, а другие вытаращили глаза… а ведь мог выучиться на седельщика или ювелира или еще кого-нибудь в этом роде… и не понимали, на что им стеклянные кувшины, когда можно пить и из глиняных.

Потом некоторые стали спрашивать его, пока Гулабия, гордая его рассказами, готовила что-то во дворе, чтобы показать, что она не интересуется мужскими разговорами, собирается ли он заниматься этим своим ремеслом здесь, хотя и сомневались, что оно тут понадобится. Этот вопрос был очень деликатным, так как, кроме своего прямого значения, у него был и другой смысл, связанный с тем, вернется ли он обратно в страну, из которой приехал, или останется здесь навсегда.

Храпешко не ответил, встал и сказал, что его повествование будет продолжено на следующий день, и что теперь он хотел бы остаться наедине со своей хозяйкой.

Перед тем как уйти, все еще раз спросили, как называется то царство, где он был.

— Европа.

— Ух ты!

50

В ту ночь они спали вместе. Храпешко и Гулабия.

Через шесть лет ее тело было по-прежнему твердым и тугим от полевой и домашней работы. И он не расплылся, только по всему телу были шрамы и следы от ожогов. Ребенок спал рядом с ними и ничего не чувствовал. Посередине комнаты горел огонь, окрашивая все вокруг в красный цвет.

Их тела свились в позе — лев ест змею.

— Что ты не снимешь очки? — спросила Гулабия, и он сделал это. Тогда она в свете огня, от которого он тайком прятался, увидела, что один глаз у него совершенно белый.

— Несчастный Храпешко! — воскликнула Гулабия и заплакала.

Храпешко начал слепнуть еще в Мюнхене. Так он ей сказал.

На ярмарке. Ярмарке стекла и пищевых продуктов.

Там он понял, что плохо видит одним глазом.

Опытный человек, врач, сказал, что у Храпешко поврежден глаз, и что болезнь называется стеклянное бельмо.

— Бельмо?

— Бельмо.

— И что же теперь?

Есть вроде какие-то капли, которые капают в глаз, и они делают стекло прозрачным, но неизвестно, сможет ли он их найти. Во если и не получится, не беда — он сам себе сделает глаз — стеклянный.

Впрочем, он уже привык и в последнее время работал с одним глазом.

Но то, что у него действовал только один глаз, конечно, отчасти влияло на качество произведенных стеклянных украшений. У некоторых нарушалась симметрия, они теряли цвет, и люди стали меньше их покупать.

После возвращения из Мюнхена он долго скрывал свой недостаток. Притворялся, что все в порядке, особенно перед людьми, от которых зависел. Но, главное, не терял присутствия духа. — Дух нельзя терять, понимаешь. — Отныне он делал только такие вещи, для которых не нужны оба глаза. Да и на что ему глаза. — Фактически Господь дал людям по два глаза, чтобы второй был про запас, на случай, если первый потеряется. Так ведь? И, в конце концов, говорю тебе, если будет надо, я сам себе сделаю второй.

Через некоторое время Храпешко встал, пошел и развязал толстый ремень, которым был перевязан небольшой деревянный ящик, вроде чемодана, и стал доставать разные вещи, пока не добрался до самого низа, а оттуда он достал еще один деревянный чемоданчик размером с арбуз и поставил его на покрывало между ними. Гулабия вытаращила глаза и спросила у Храпешко, что там.

Он медленно открыл чемоданчик и вытащил изнутри кусок красного бархата.

Храпешко велел ей закрыть печку, она встала и прикрыла угли. Затем вернулась на покрывало.

И тут она увидела нечто самое красивое в своей жизни. Из бархата Храпешко вынул прекрасный стеклянный кубок с разноцветными птицами и крестами. И он сиял, как день. В комнате стало светло, можно было увидеть лицо спящего ребенка. Можно было даже увидеть родинки на животе Гулабии.

— Что это?

— Это кубок, в который я сумел поймать свет солнца и золота. Я сделал несколько таких кубков… но этот самый красивый!

Это для тебя.

Свет разбудил ребенка, и он подлез поближе к голым родителям.

— Что это?

— Это пойманный солнечный свет, — сказал Храпешко. — Там, где я был, такое называют высшим художественным достижением. — Так он сказал им обоим, глядя то на Гулабию, то на Бридана.

После того, как прошло первое удивление, и пока ребенок трогал гладкое стекло своими ручонками, Гулабия спросила, привез ли он деньги и на что они будут дальше жить.

51

На следующий день Храпешко позвал мастеров.

Они пришли, и лбы у них сразу вспотели.

Они принесли кельмы и отвесы, начали пилить доски, ставить леса. Гулабия с товарками занялась едой. Храпешко менял очки каждый день, бегал туда-сюда, как будто укушенный оводом.

Между тем слух о его возвращении распространился очень быстро.

Зеваки собрались со всех концов мира.

А мир в то время был совсем небольшим.